Тот самый профессор Зограбян, которого рисовал Сарьян и охранял Саддам Хуссейн

Лица26/09/2017

Недавно ушел из жизни Сурен ЗОГРАБЯН (род. 1921), один из столпов армянской медицинской науки, человек, которому обязаны жизнью и здоровьем тысячи благодарных сограждан. Он основоположник нейрохирургической службы в Армении. В этом нет ничего случайного, ведь он чуть ли не со студенческой скамьи выбрал направление своей деятельности и как хирург-практик, и как ученый. Сфера деятельности С.Зограбяна — заболевания и поражения спинного и головного мозга, изучение эпилепсии, черепно-мозговые повреждения, повреждения позвоночника.

Сурен Зограбян автор 7 (семи!) монографий и почти трехсот научных статей. Кроме того, весьма велика его деятельность в области организации здравоохранения. Так, по его инициативе и активном участии был организован факультет усовершенствования врачей, позже трансформированный в институт, он — организатор нейрохирургической клиники в Ираке и медицинского института в Замбии. Доктор Зограбян — академик Евроазиатской нейрохирургической ассоциации, президент Армянской ассоциации нейрохирургов и член Всемирной ассоциации нейрохирургов, член редсоветов международных профессиональных журналов. Последнее время доктор Зограбян работал над своими воспоминаниями, которые выйдут отдельной книгой. Предлагаем отрывки из его воспоминаний, в свое время любезно предоставленные автором.

 

«Завтра едем в Джермук»

Весной 1947 года меня вызвал Антон Кочинян. Он был тогда III секретарем ЦК КП Армении, а я работал в административном отделе ЦК и курировал здравоохранение. Заведовал отделом Яков Никитич Заробян. Я вошел. Кочинян сосредоточенно читал, затем поднял голову: “Завтра едем в Джермук. Ты врач, и лучше всех в этом здании (он обвел руками здание ЦК) понимаешь, что Джермук — это великий дар природы Армении. Осведомленные люди и народ говорят об исключительных лечебных возможностях горячих источников Джермука. Нам нужно превратить этот уголок природы в настоящий курорт. Работы планируем вести по двум направлениям: первое — необходимо собрать группу ученых, медиков, физиологов, фармакологов и других специалистов из смежных областей.
Второе — подыскать место для постройки небольшого аэропорта. Так вот вам с коллегами задача — подготовить предложение, помогающее реализации указанных целей”.
Утром явился к Кочиняну и представил ему список ученых, врачей и физиологов, которые уже занимались или охотно занялись бы источниками Джермука. Кочинян внимательно посмотрел список, одобрил в целом и сказал, что я должен возглавить группу, следить за ее деятельностью и помогать ей. Вскоре мы выехали в Джермук, где нас встретил директор санатория. Начали осмотр существовавшего тогда небольшого комплекса. Нас и Кочиняна удивляло убожество всего санатория. Например, охлаждение горячей воды для ванн проводилось по трубам, которые лежали открыто через реку и только потом вновь вводили в ванное помещение. Питание курортников было посредственным. Несмотря на эти примитивные условия лечения и быта, больные были довольны, так как лечение им явно помогало.
Затем мы перешли речку в сторону селения Кушчи, где Кочинян и представитель аэропорта долго обсуждали, что необходимо сделать, чтобы выделенная за рекой территория стала маленьким аэропортом для самолетов ЯК-40.
В конце Кочинян собрал всех, подытожил увиденное и положение дел в санатории и дал конкретные указания насчет строительства нового, более приспособленного для курорта здания, строительства аэропорта. А мне он велел улучшить медицинское обслуживание больных и ускорить комплексное изучение вод Джермука для точного определения показаний и противопоказаний в лечении в этом санатории.

В гостях у Мак-Киссока

…В Лондоне в национальном госпитале я побывал в клинике известного профессора Мак-Киссока, прекрасного оператора, к которому ездили оперироваться и учиться из многих стран. Когда он представлял нашу группу, то первым назвал меня, подчеркивая, что я из Soviet Russia. Но теплое отношение ко мне еще более удивило дипломатов советского посольства, когда профессор Мак-Киссок пригласил к себе домой. Англичанин может уважать вас, пригласить на ланч в ресторан не один раз, но приглашение домой — это редчайшее явление. Наши удивились и даже опасались, что англичане предложат мне остаться в Англии. Несмотря на это, они выделили из фонда посольства красивые художественные альбомы, водку и коньяк. Встреча в доме англичанина прошла очень тепло, и наши встречи продолжались в институте.
Несмотря на весьма дружеское отношение англичан к нам, советским людям, мы все время чувствовали себя там чужими. Например, часть занятий с группой проводил профессор Вольш в госпитале Atkinson Morlay, и мы ездили туда, проезжая мимо знаменитых теннисных кортов Англии в Уимблдоне. В госпитале мы свободно входили во все операционные и все параклинические лаборатории. Однако в одном отделении у входа стоял охранник в форме полицейского и строго проверял пропуска для входа. На дверях висела надпись “Иностранцам вход категорически запрещен”.
Естественно, это еще больше заинтересовало нас, в частности, меня. Что это за отделение и что там делают — на этот вопрос никто не отвечал. Много лет спустя мы узнали, что именно в этом отделении проводились исследования для окончательного конструирования в настоящее время хорошо известного компьютерного томографа. Теперь мне уже понятна причина такой строгой засекреченности, ведь, по мнению ряда желтых газет, большинство советских людей были шпионами.
Поэтому не случайно, что официальный визит первого секретаря ЦК Компартии, фактически первого лица государства, Никиты Хрущева в Англию вызвал большой интерес у специальных служб страны. Прибыл Хрущев на большом военном корабле. На следующий день под кораблем нашли двух мертвых британских водолазов. Предполагалось, что они были специально посланы для раскрытия наших военных секретов. А служба защиты корабля не могла допустить этого.

Скромный ланч Торигяна

С Нью-Йорком я, конечно, ознакомился. Ребята из нашего консульства по очереди брали меня на экскурсию и показывали различные достопримечательности. В целом этот мегаполис мне не понравился, несмотря на множество красивых зданий, хорошо оформленных парков, замечательных музеев и картинных галерей. Люди всюду спешат, куда-то бегут, выражение лиц у большинства напряженное, недовольное, усталое, мало кто улыбается. Впечатление, что они находятся в постоянном неизвестном и непонятном хаотичном возбуждении.
Я познакомился с Торигяном. Он был дашнаком и директором большой лаборатории и компании по расфасовке и ампулированию лекарств. Компания была большая, в ней работали 65 человек. Мы встретились с ним днем во время ланча. Он сидел в своем кабинете, раскрыл какой-то мешочек и достал оттуда еду, разложил ее на письменном столе и начал пожевывать. Мы беседовали о состоянии дел в его компании, экономике страны, разных политических вопросах. Конечно, он проявлял особый интерес к Армении, в частности, к тому, что делают коммунисты, строят ли школы и университеты, как живется народу. То, что я сообщал, нередко удивляло его, по-видимому, у него до этого была другая, не совсем лестная о нас информация. К концу его ланча я не выдержал и спросил, почему он так скромно (я думал, бедно) завтракает. Он подумал и сказал: оХіл- (сын мой), посмотри, как много работы. Мои сотрудники, как правило, проводят ланч в близлежащих кафе, столовых, у меня же нет времени на это. Время не позволяет, конкуренция, поэтому мы все делаем в спешке, нельзя отставать от взятого страной темпа. Поэтому я довольствуюсь принесенным из дому скромным ланчем”. В конце он пригласил меня в гости домой. На следующий день, купив букет цветов, я был у Торигяна дома. У него был небольшой двухэтажный дом, просто обставленный. Обед тоже был скромный, прошел в более или менее дружеской обстановке. Явно чувствовалось, что он искренне любит Армению.
Вернувшись в гостиницу, я невольно задумался. В юмористических шаржах или газетных карикатурах капиталист или хозяин предприятия, завода представлялись толстыми пузатыми мужчинами, которые сидели с огромной сигарой во рту, положив ноги на стол, шикарно обедали и при этом эксплуатировали несчастных худеньких рабочих. Этого я не видел ни в США, ни в Великобритании.

“Дорогой доктор, остановись —
какой прекрасный пейзаж…”

…В конце 1958 года я был приглашен в Ереван на должность проректора Медицинского института, а также для организации нейрохирургической службы республики. Среди тех, с кем мы подружились, была семья Варпета Сарьяна. Мы стали часто встречаться, как говорится, дружили домами.
В шестидесятые годы мы часто ездили вместе — я с удовольствием и гордостью садился за руль. Еще бы — вез самого Сарьяна! По дороге в Дилижан, или Бюракан, или к руинам Звартноца — в любое место он нередко просил: “Дорогой доктор, остановись — какой прекрасный пейзаж”. Это было поразительно, как Мартирос Сергеевич при быстрой езде мгновенно мог мысленно остановить “кадр”-картину. То круговой танец обнимающих друг друга гор, то глубокие ущелья, на дне которых журчала серебристая речушка, и наконец это мог быть изумительно вытканный ковер между каменистыми выступами. И каждый раз я убеждался, что такая находка могла иметь место при орлином зрении и особом, исключительном, известном только ему чутьем подлинного художника. Художника, понявшего, познавшего родную землю.
Выбрав позицию, он долго молча изучал ландшафт, садился на свой легендарный складной стул и начинал работать. Работал, как правило, тоже молча, сосредоточив все внимание то на пейзаже, то на работе. Лишь иногда обращался ко мне с каким-то вопросом или отвечал на мои робкие вопросы. Вообще-то я старался ему ничем не досаждать. И вот эскиз готов, основные, наиболее характерные элементы пейзажа зафиксированы. Он встает. Я обращаюсь к нему: “Уважаемый Варпет, я сегодня совершенно не тороплюсь. Вы можете закончить картину”. Он в шутливой форме отвечал: “Этого достаточно. Остальное я дополню и дорисую дома”. Как он это делал, я не знаю, но вот он пишет: “Когда я пишу пейзаж, нередко прибавляю, или увеличиваю, или уменьшаю отдельные его части, отдельные детали, но это не исправление ошибок природы, это просто необходимо для усиления моего творческого восприятия природы… Я это делаю потому, что этого требует мой художественный замысел, мое волевое, творческое восприятие природы… Только так можно передать все своеобразие и прелесть армянского горного пейзажа, в котором солнце и свет творят просто чудеса”. И когда позже приходилось видеть картину, при зарождении которой я присутствовал, я только тогда воочию убеждался, как велик и мощен был Сарьян-пейзажист. Мыслитель.
Во время наших бесед иногда речь заходила о портретах. Он полусерьезно-полушутя говорил, что это “не просто решить, чей портрет следует рисовать”. Я хорошо знал, что ему не раз предлагали сделать портреты вождей, руководителей партии и государства, но он каждый раз находил “веский” предлог и увиливал от подобных “дружеских” поручений и заказов.
Мне трудно объяснить, чем мы с женой понравились Мартиросу Сергеевичу и каким его критериям мы соответствовали, но он однажды, к величайшему удивлению, предложил написать наши портреты. Жена моя, Лариса Мелик-Мкртчян, была стройной, красивой женщиной, и Варпет был такого же мнения. Он часто говорил, что она княгиня — “не шутка, сразу видно, что из меликов” — и удивлялся ее наивности и духовной чистоте. Меня он включил в список возможных кандидатов на портрет, учитывая наши частые беседы на тему болезней, здоровья, учитывая мой профессионализм и мою любовь к искусству и природе.
Когда портрет Ларисы был готов, он пригласил нас в мастерскую и неожиданно одернул с картины ткань. Несколько минут мы смотрели на портрет. Первой прервала молчание Лариса — несколько опечаленная, обратилась к Варпету: “Дорогой Мартирос Сергеевич, спасибо, но я не совсем похожа на себя”. Мартирос Сергеевич громко и добродушно рассмеялся и, хитро прищурившись, сказал: “Дорогая Лариса, я же не фотограф. Посмотри внимательнее, и ты найдешь себя — твое спокойное, серьезное выражение, красивые лучистые глаза, приятный овал лица и как отражение всего этого — терпеливый нрав и главное — добрую, прозрачную душу. Лариса смотрела на нас и на Варпета, как будто в поисках защиты, и когда поняла, что никто из присутствующих ее не поддерживает, подошла к Мартиросу Сергеевичу, обняла, поцеловала его. Прямо гора с плеч свалилась, и мы бурно благодарили Мастера, еще более убедившись в том, что это блестящий портрет. Он оставил Ларису нам такой, какой на самом деле была в жизни. И не было конца нашей радости, когда Варпет преподнес нам в дар портрет Ларисы. Чуть позже Сарьян нарисовал и мой портрет — весьма недурственный. Оба портрета — самое значительное и ценное в нашем доме.

Мельбурн: русская служба
в армянской церкви

По линии Всесоюзного общества дружбы с зарубежными странами в 1958 году была организована трехнедельная групповая поездка в Австралию. В группу входили артисты, художники, журналист, два священника русской православной церкви (архиепископ Харьковский и архимандрит Московской епархии) и, наконец, двое врачей — И.Володин из Института Склифосовского и я. Компания была культурной и приятной, так как людей интересовали особенности страны, ее достопримечательности, история и, конечно, люди, их образованность и менталитет. Даже наши актрисы, видевшие много нового и необычного для советских женщин, все же не задерживались в магазинах.
…Заседание Аделаидской ассоциации нейрохирургов началось в 6 часов вечера. Председатель представил меня как большого нейрохирурга, ставшего специалистом в итоге работы в двух всемирно известных нейрохирургических институтах — Российском (Московском) Институте имени Н.Н.Бурденко и в Лондонском Институте неврологии и нейрохирургии. Доклад мой с показом слайдов продолжался 30 минут. В конце заседания Аделаидская ассоциация с удовольствием подвела итоги и по решению Совета ассоциации присудила мне звание своего Почетного члена. Особенно это понравилось моим спутникам, и мы уже по-русски отмечали событие на корабле.
Следующая наша остановка — Мельбурн. Этого города особенно ждали архиепископ Харьковский и архимандрит Московской епархии. Они знали, что там живет много эмигрантов и там функционирует русская православная церковь. Ожидалось, что их, гостей из Москвы, встретят с удовольствием. Наши принарядились, надев все положенные регалии. Все выглядело красиво и торжественно. Они ждали теплых объятий со стороны своих австралийских коллег. Однако вместо торжеств наши служители церкви пережили тяжелое разочарование. Их не встретили, более того, не пустили в русскую церковь. Они громко мотивировали свои действия: “Вы не истинные служители нашей церкви, а послушные слуги коммунистов”.
Теперь переживала вся наша компания и наш руководитель. Это, по его определению, было настоящим провалом. Но ситуацию удалось спасти. Помогли местные армяне, в том числе представитель армянской церкви, и я, побеседовав со србазаном, договорился с ним, и через день наши священники провели службу в армянской церкви. За два дня по телевизору и по радио на службу приглашали всех русских. Собралось много народу, фактически вся русская община Мельбурна. Была проведена красочная и интересная служба. Народ остался доволен. Србазан Саак, который слушал мои лекции в Эчмиадзине в Духовной академии, устроил прием в честь своих русских коллег, и наша встреча двух христианских церквей прошла тепло и мы поблагодарили за братский прием. Особенно радовался наш руководитель.

Под охраной
Саддама Хуссейна

В начале 1960 года меня командировали в Ирак для организации консультационного приема в госпитале «Джумхурия». Образовались большие очереди, приходилось работать до позднего вечера. Для народа это была большая поддержка — бесплатная медицина. В те годы Ирак был парламентским государством, руководил страной премьер-министр Абдел Керим Касем. Революционно настроенный народ уважал и поддерживал его. Вечерами он с включенными фарами объезжал город. Народ радостно приветствовал его криками “заим” (вождь) и аплодисментами сопровождал его шествие. Однако у него были и враги. Во время одной из таких прогулок в него пустили очередь из автомата. Он был ранен и приказал водителю немедленно отвезти его в госпиталь Dar el salam. Он доверял этому госпиталю, так как там в основном работали врачи из Советского Союза. Госпиталь был немедленно окружен правительственными войсками из-за страха повторных нападений. В госпитале он по радио оповестил народ и страну, что жив и остается на своем посту премьера.
Утром рано ко мне приехали трое военных и, объяснив, что они из охраны премьера, отвезли меня в госпиталь для оказания ему медицинской помощи. Собрался консилиум врачей — нейрохирурга, общего хирурга, травматолога. Было решено, что премьер нуждается в нейрохирургической операции на голове и общехирургической операции в области грудной клетки. Итак, началось лечение премьера, которое продолжалось около трех недель. Ежедневно утром за мной заезжали трое военных — капитан Иракской армии Саддам Хуссейн и двое рядовых — и сопровождали меня к займу. Я оперировал его дважды и почти ежедневно делал перевязки. Заживление ран шло нормально, и состояние здоровья больного также было средней тяжести. Однако он не спешил уходить из госпиталя, объясняя это тем, что народ должен видеть его здоровым, в полной военной форме. Неоднократно он выступал по радио, обращался к народу, утверждал, что этот террористический акт совершили его враги при помощи некоторых иностранных государств. Но он уверен, что народ с ним, поэтому они непобедимы.
Из госпиталя он уехал прямо в свой кабинет в генеральской форме, в сопровождении своих сторонников. Уход этот был организован торжественно и напоминал военный парад.
Я упомянул имя Саддама Хуссейна — руководителя охраны врачей, которые занимались лечением премьер-министра Ирака. Ежедневные встречи и беседы сблизили нас. Мы расстались как хорошие знакомые, другие считали, что как друзья.

Как вы, товарищ Зограбян,
могли отказать Минздраву?

Моя поездка в Африку имела свою предысторию. Замбия (столица Лусака) обратилась к СССР с просьбой прислать специалиста для организации медицинского факультета в системе Университета. Такой специалист был послан из Ленинграда — Селезнев. Он проработал всего 6 месяцев. Жил один, без жены, обедал где попало — в кафе, бистро, реже в ресторане.
Англичане (некогда Северная Родезия, колония Англии) часто приглашали Селезнева в гости и угощали его обедами с выпивкой. Он пил охотно и рассказывал анекдоты, не всегда приличествующие университетской профессуре. Его не считали врачом, так как у него не было медицинской специальности, и наконец, он владел английским очень слабо. Учитывая все это и заметно сгустив краски, МИД Замбии представил официальное письмо с просьбой отозвать господина Селезнева и предложить нового кандидата на этот пост — декана медицинского факультета. Этим лихорадочно и начал заниматься Минздрав СССР. Заместитель министра по кадрам профессор Д.Д.Венедиктов сам лично занимался этим вопросом. У него на столе лежали 32 папки с кандидатами. Оказывается, было решено, что кандидат должен соответствовать 4-м основным требованиям: а) он должен быть лечащим врачом; б) он должен иметь опыт работы в медицинском вузе; в) он должен иметь опыт работы за рубежом; г) он должен владеть английским языком в должной степени.
К сожалению, моя кандидатура полностью соответствовала этим требованиям. Министерство считало меня подходящим кандидатом и предложило работу за рубежом. Многие мне позавидовали, но я вместе с моими родственниками серьезно обсуждал этот вопрос, и отношение к этой поездке было негативным.
В 60-е годы считалось, что если вы профессор, если вы заведуете кафедрой и клиникой института или университета, если у вас уже есть “Волга”, то вы счастливы, вы богатый человек, который может себе позволить продолжать работать и наслаждаться жизнью. Но есть люди более амбициозные, которым этого мало, и им кажется, что они достойны большего, и стремятся подняться выше.
Я не имел подобных амбициозных желаний, поэтому отказался от предложения Минздрава. Но не тут-то было. Через неделю меня вызывают в ЦК ко второму секретарю — Тер-Казаряну. Он приветливо встретил меня и сразу с удивлением начал разговор: “Как вы, товарищ Зограбян, могли отказать Минздраву, ведь эта большая честь для вас быть приглашенным на такую ответственную и почетную работу в развивающуюся страну. Это почетно и большая честь также для ЦК Компартии Армении, которая вырастила такого коммуниста”. Я мотивировал свой отказ. Он завершил разговор словами: “Вы коммунист, если партия решила, вы должны выполнить ее решение”. Я знал, какие будут последствия, если я не соглашусь с решением партии — меня исключат из партии и я лишусь работы в университете. Из ЦК позвонили в Москву и сообщили о моем согласии.
Меня вызвали в Минздрав. Я имел встречи с Бенедиктовым и с министром Здравоохранения СССР, академиком Петровским. Он был так занят днем, что пригласил меня домой. Мы с женой вечером были у него в гостях. Он дал нам, в частности, советы, как вести себя там, за рубежом. “Главное не перестройки и нововведения, а начать работать как нейрохирург, консультировать больных и оперировать. Когда они убедятся, что вы хороший врач, все ваши рекомендации будут приняты и выполнены”.
…В нашей работе в Лусаке, конечно, имелись определенные трудности, не зависящие от нас самих.
Прежде всего мне не нравились отношения между послом и представителем специальной службы. Полковник Павловский часто мне напоминал, что, мол, учтите, профессор Зограбян, руководителями здесь являемся мы и следует выполнять наши указания. Иногда это не являлось продолжением определенных решений посла, а иногда это явно противоречило решениям, исходящим из посольской канцелярии.
Вот яркий пример деятельности Павловского. У нас работал хирург Скворцов, хороший специалист из Архангельска. Вдруг мы узнали, что его срочно отправили в Союз и мотивировали тем, что мать тяжело заболела и просила сына приехать. Скворцов был удивлен, так как за два дня до этого он разговаривал с матерью и никаких жалоб она не высказала. Выяснилось следующее: за два дня до выдворения была сложная операция, которая поздно закончилась. Врач-анестезиолог мисс Hucker из Англии попросила врача разрешить ей остаться переночевать в его свободной комнате, так как она жила в 17 километрах от Лусаки и ехать ночью домой было небезопасно. Врач согласился. Специальная служба обрадовалась — врач совершил тяжкое преступление. По правилам, мы, советские люди, не должны были устанавливать близкие, деловые и дружеские отношения с иностранцами или иностранками. И он, совершив такое «преступление», не имел права работать за рубежом, в данном случае в Замбии. Конечно, подобная активность не была одобрена сотрудниками посольства и консульства, но дело было уже сделано. Впрочем, подобные оплошности или чрезвычайная активность не нарушали слаженную и полезную работу, которую СССР проводил в развивающейся стране.

На снимках: Варпет Сарьян и портрет профессора Зограбяна; знаменитые лекции Сурена Зограбяна.