«Сразу же после похорон начались разговоры: «А кому был выгоден расстрел парламента?»

Лица16/05/2019

В гостинице «Конгресс» состоялась многолюдная презентация армянского перевода книги «Жизнь и свобода» второго президента Армении Роберта КОЧАРЯН, в январе она была представлена в Степанакерте. Об истории ее создания рассказала Белла Кочарян. В частности, она сообщила, что много лет пыталась подвигнуть мужа написать эту книгу, но он не хотел копаться в прошлом.
«Жизнь и свобода» создавалась в течение трех лет, в прошлом году она вышла в Москве. Очевидно, что армянское издание вызовет немалый читательский интерес.
На презентации также был показан «короткий метр» — фильм о Роберте Кочаряне. Ниже публикуем отрывки из книги.

“Первое, что бросилось мне в глаза, — множество бесцельно мечущихся в панике людей. Весь двор заполонили какие-то офицеры из Минобороны, представители «Еркрапа», люди в форме и в гражданском, некоторые с оружием. Крайне возбужденные, они суетились, что-то выкрикивали. Везде — во дворе, в коридорах — царил хаос. Там же я мельком увидел и людей, которые вечно крутились вокруг Вазгена: часть того самого «пестрого контингента», который он держал при себе, чтобы контролировать. Но среди этой растерянной массы людей, беспрерывно сновавших туда-сюда, я не увидел ни одного из тех, кто по долгу службы был обязан упорядочить и взять под контроль эту ситуацию”, — пишет в книге “Жизнь и свобода” Роберт Кочарян, обращаясь к трагическим событиям 27 октября 1999 года… Пишет, в подробностях восстанавливая всю картину этого рокового дня, когда были убиты восемь человек, в том числе спикер парламента Карен Демирчян и премьер-министр Вазген Саркисян, столько же ранены и более девяноста оказались в заложниках. Как и почему первому лицу государства пришлось лично вызволять заложников и контролировать оперативную обстановку в республике, чем занимались в это время силовики, кто и как спекулировал на этой трагедии, — на все эти вопросы Роберт Кочарян дает исчерпывающие ответы. Причем со свойственной ему прямотой, не редактируя и не смазывая факты, не разбавляя текст ради того, чтобы сделать его “удобоваримым”. Кому подобный стиль не нравится, могут, конечно, вопить, что, дескать, все это ложь, как это сделал недавно печально известный Ширханян. Но от этого факты не перестают быть фактами, как и боль — болью.
“…Министр по производственным инфраструктурам Ширханян выбрал себе место премьера. …Дальше в списке на должность прокурора шел Гагик Джангирян, а в заместители премьера метил Андраник Кочарян. В общем, они все успели поделить между собой. …И тут я сорвался…” В главе, посвященной 27 октября, немало пронзительных интонаций и неожиданных нюансов, за что, конечно, особая признательность автору, экс-президенту страны Роберту Кочаряну, который так неформально поделился своими воспоминаниями, не оставив за кадром ни один из болезненных эпизодов того времени…

(Окончание. Начало в номере “НВ” от 4 апреля 2019 г.)

За кулисами
Когда террористов увезли, я на минуту зашел в пустой зал. Увидел кровь и следы от пуль. И сразу же уехал в Министерство обороны.
Там по-прежнему было многолюдно. Среди собравшихся увидел и тех, кто посетил меня ночью с требованием должностей. Во мне вновь все закипело, я сдерживал ярость, как мог, но она все равно прорывалась: в резкости голоса и, наверное, в мимике. Я сказал:
— Ситуация разрешилась. Преступники сдались, они арестованы. Но я абсолютно не понимаю, что здесь у вас творилось все это время? Что за идея со списком? Как такое вообще могло произойти? В самый разгар сложнейшей операции, когда я занимаюсь освобождением заложников, когда труп Вазгена Саркисяна еще не остыл, вы — люди, считающие его своим лидером, — уже деретесь за должности! Уже решили, кто займет его место!
Все сидели, потупив головы и пряча глаза. Только Ширханян попросил слова, встал и принялся заверять меня в своей преданности: «Ну что вы, господин президент, почему вы нам не доверяете? Почему вы не хотите опереться на нас? Ведь мы все вместе воевали, вместе проливали кровь…»
Я его резко прервал:
— Слушай, Ваган! Ты кровь нигде не проливал! Ты ближе чем на пятьдесят километров к линии фронта ни разу не подъезжал! Все, что ты делал в военные годы, — это распределял шмотки, направленные в помощь Карабаху, и неплохо на этом зарабатывал. Ты не вправе рассуждать, кто и где проливал кровь!
Потом повернулся к министру обороны:
— А ты? Кто тебе позволил устанавливать блокпосты на дорогах с использованием военной техники?
Тот сидит, руки трясутся, попытался что-то ответить — и не смог ничего произнести, начал заикаться.
— Ладно, — сказал я. — Хватит болтовни. Идите работать. А я разберусь, что со всем этим теперь делать.
Потом некоторые говорили: «Президент приехал и бульдозером проехался по всем». В самом деле, это был очень жесткий разговор.
Так закончился этот день.
В стране объявили трехдневный общенациональный траур, а прощание с погибшими прошло 30 октября в здании Национальной оперы Еревана. Трагедия была экстраординарной и получила большой международный резонанс. Почтить память ее жертв приехали делегации из тридцати стран. Российскую делегацию возглавлял бывший тогда премьером Путин, от Грузии прилетел Шеварднадзе.
Люди шли нескончаемым потоком. Я читал на лицах не только скорбь, но и смущение, и растерянность: как такое могло произойти у нас?
Погибли восемь человек: премьер-министр республики Вазген Саркисян, председатель Национального собрания Карен Демирчян, два его заместителя — Юрий Бахшян и Рубен Мироян, министр по оперативным вопросам Армении Леонард Петросян, академик Национальной академии наук Армении депутат Микаел Котанян, депутат парламента Армен Арменакян. Еще один депутат — председатель редакционного совета газеты «Айастан» Генрик Абрамян, находившийся в зале в момент теракта, умер от сердечного приступа. Двое из погибших — Вазген и Леонард — были близкими мне людьми. С Кареном Демирчяном мы успели сойтись, и я относился к нему с большой симпатией и уважением. Хорошо знал Армена Арменакяна, теплые отношения сложились у меня и с обаятельным вице-спикером Юрой Бахшяном. Остальных погибших я знал хуже.
После теракта остро встал вопрос безопасности должностных лиц. Карен Демирчян в свое время отказался от охраны. На все предложения министра нацбезопасности Сержа Саргсяна он только отшучивался: «Хочешь держать меня под контролем?» У Вазгена Саркисяна охрана была, но в момент вторжения преступников телохранители курили во дворе. Если бы они находились в прилегающем к залу фойе, теракта просто не произошло бы. Но тогда еще не существовало четких инструкций для охраны да и сам сей институт был весьма далек от совершенства. Телохранителей каждый себе выбирал сам, исходя из их личной преданности, тогда как это должно быть задачей государства. Ситуация с охраной должностных лиц отражала ситуацию в стране в целом.
Полицейского, который в тот день нес службу на КПП, осудили за то, что он пропустил пятерых преступников, хотя они прошли в здание по пропускам, а вот те люди, в чьи обязанности входила защита премьера, к ответственности не привлекались: отсутствовал соответствующий закон. По полиции законодательная база существовала, а по охране должностных лиц — нет…

Политические последствия теракта
Следующие полгода стали для меня очень сложными. Сразу же после похорон начались разговоры и рассуждения: «А кому был выгоден расстрел парламента? Кто за этим стоит?» Пошли намеки, что я и Серж причастны к теракту, потому что с Вазгеном Саркисяном у меня якобы были напряженные отношения. Эта чушь просто не укладывалась у меня в голове. Слухи распускали те люди, которые не добились в трагическую ночь желанных должностей и понимали, что за содеянное придется отвечать.
Еще больнее было от того, что вся эта свора принялась активно общаться с семьей Вазгена Саркисяна, внушая его родным мысли о моей причастности к его гибели. Руководство операцией по разоружению террористов называли чуть ли не главным доказательством моей причастности к теракту. Я взял ответственность за жизни многих людей, успешно с ней справился, и это обернулось против меня? Это не укладывалось у меня в голове, было чудовищно несправедливо и стало для меня чрезвычайно тяжелым испытанием. Я прокручивал в голове тот день, вспоминал, как уходил от меня Вазген, радостный и вдохновленный надеждами на будущее Карабаха. С горечью думал: ведь он мог остаться у меня, но пошел в парламент, чтобы «не обижать деда». А если бы не пошел? Может, не будь его там, ничего бы не произошло? И они оба с «дедом» остались бы живы? Я многое бы дал, чтобы вернуться в прошлое и переиграть ту сцену по-другому… Но изменить прошлое никому не под силу. Все, что я мог сделать, — здесь, в настоящем, попытаться преодолеть последствия того, что уже случилось.
В первую очередь требовалось выбрать новое руководство парламента: председателя и двух заместителей, которые смогут обеспечить работу Национального собрания, мы это сделали — без сложностей, с соблюдением прежних квот между РПА и НПА. После этого мне предстояло назначить премьера и вместе с ним сформировать новое правительство. Для нормальной работы правительству нужна опора в парламенте, отражающая его партийную позицию. Задача осложнялась тем, что лидеры партий, составляющих парламентское большинство, — Вазген Саркисян и Карен Демирчян — погибли, а заметных вторых номеров ни в РПА, ни в Народной партии не было. Я почти не знал депутатов из партии Демирчяна, а с большинством представителей РПА меня связывало лишь шапочное знакомство. В формирование предвыборных списков блока «Единство» я не вмешивался: понимал, что это предполагает сложные внутрипартийные и межпартийные компромиссы, и мне не хотелось заниматься их поиском. Мне требовался союз с парламентским большинством, но выстраивать его я намеревался через Вазгена и Карена Демирчяна. А их больше не было… Распустить парламент и созвать новые выборы я не мог: по Конституции, президент получает право это сделать только через год после предыдущих, а прошло всего пять месяцев. К тому же роспуск парламента — шаг экстраординарный, он может породить новые сложности. Что делать? На кого опереться, чтобы не получить враждебный парламент? Это стало первостепенной и чрезвычайно сложной задачей. Ситуацию усугубляла атмосфера всеобщей подозрительности и политической неопределенности, создавшаяся после теракта. Участники ночного собрания в Минобороны не сомневались, что я не прощу им попытку оказать на меня давление в те трагические часы. Они изо всех сил стали раздувать версию о причастности властей к теракту, чтобы любой ценой добиться моей отставки. Борьба за власть прямо на глазах стала приобретать уродливые формы, и я искал решения, способные снять или хотя бы ослабить напряжение.
Неожиданно для всех я назначил премьер-министром младшего брата Вазгена Саркисяна. Идею подал Давид Задоян, министр сельского хозяйства. Задоян родился в той же деревне, что и Вазген, и хорошо знал его семью. Он попросил приема и рассказал, что все мои противники постоянно вьются вокруг родных Вазгена Саркисяна, даже те, кто при жизни его не любил. Они настраивают семью против меня и Сержа, чтобы использовать ее в своих политических целях. Давид тесно общался с родными Вазгена и знал их настроения, поэтому он предложил: «Может быть, назначить премьером Арама, младшего брата Вазгена?» Арам тогда работал директором цементного комбината. Я его толком не знал, лишь пару раз видел у Вазгена дома. В наших разговорах Арам никогда не участвовал, даже за стол с нами не садился, а только ухаживал за гостями. Я сказал: «Работа премьера сложная, у Арама нет опыта, и я не знаю его способностей». Задоян стал его хвалить: «Он толковый парень. А главное — такое назначение поможет снять все подозрения!» Идея выглядела разумной. К тому же на должность премьера все равно надо было искать человека из блока «Единство», и я согласился. Вызвал Арама к себе, поговорил с ним и назначил премьер-министром.
Чтобы показать свою открытость и обеспечить полное доверие к следствию по теракту, согласовал с Арамом абсолютно все назначения по силовым структурам. Я сразу же принял отставку Сержа Саргсяна из МНБ и перевел его в администрацию президента. Составил список из заместителей МВД и МНБ и сказал Араму: «Вот эти люди, на мой взгляд, могут возглавить эти ведомства — и по своим профессиональным качествам, и по опыту. Кого из них ты хорошо знаешь? Кому полностью доверяешь? Давай выберем вместе, чтобы потом, когда они будут заниматься расследованием теракта, никто не мог бы усомниться в их объективности». Мы остановились на Айке Арутюняне и Карлосе Петросяне — они стали министрами внутренних дел и национальной безопасности. Я пошел дальше: «Есть ли кто-то в прокуратуре, кому ты доверяешь, как себе?» Арам назвал друга своего детства, который работал прокурором их родной Араратской области. Человек этот по своим качествам с трудом тянул даже на районного прокурора, а должность получил только благодаря протекции Вазгена Саркисяна и близости к его семье. Но я пошел на то, чтобы назначить его главным прокурором Армении. Сейчас важнее были не его личные и профессиональные качества, а то, что он с детства дружил с Арамом и был вхож в их семью.
Должность главного прокурора тогда занимал Агван Овсепян, которого я знал еще по Карабаху, — он был родом из другого края, но еще в советское время работал следователем у нас в прокуратуре. Его, человека принципиального и опытного профессионала, прошедшего карьерный путь от следователя до главного прокурора, уважали все. Это о многом говорило: людям, долго служившим в прокуратуре, редко удается сохранить к себе уважительное отношение окружающих. Я открыто сказал ему: «Агван, мы знакомы много лет и мое отношение к тебе не изменилось. К твоей работе у меня нет абсолютно никаких претензий. Но тебя воспринимают как близкого мне человека, и это в сложившейся ситуации — большая проблема. Я назначаю на твое место другого, чтобы к следствию никто не смог предъявить претензии. Вот так случилось. Надеюсь, ты меня понимаешь. Останешься заместителем прокурора, а там видно будет».
Дело по теракту — уголовное дело — по просьбе Арама передали из ведения МНБ под надзор военной прокуратуры. Мотив тот же: военный прокурор Гагик Джангирян был родом из той же деревни и входил в круг близких к семье Вазгена людей. Я стремился создать такую ситуацию, в которой невозможно было бы сказать, что расследование велось с недостаточным рвением, а его результаты — предвзяты. И сами следственные действия, и контроль за ними полностью осуществлялись людьми, близкими к семье Вазгена и назначенными по представлению его брата. Думаю, в долгосрочной перспективе это было правильным решением, чего нельзя сказать о назначении самого Арама Саркисяна на должность премьера.
Арам оказался не готов к такой ответственности ни уровнем знаний, ни управленческим опытом, ни характером. Встречались мы с ним каждую неделю, и уже на второй встрече я понял, что сильно ошибся, поставив его во главе правительства. У нового премьера полностью отсутствовали системность, последовательность и способность выделять приоритеты. Я и предположить не мог, что он до такой степени лишен управленческих навыков — все-таки директор завода! Позднее выяснилось, что цементным заводом, по сути, руководил не он, а главный инженер. Кроме того, Арам оказался сильно подвержен чужому влиянию. Его точка зрения зависела от того, с кем он больше общался за последние несколько дней или часов — а это чаще всего оказывались люди с планами и намерениями, идущими вразрез с моими. Словом, кроме внешнего сходства, ничего общего с Вазгеном у его брата не было. В ситуации, когда в экономике существовала масса проблем, иметь такого премьера было непозволительно. Все видели, что в стране ничего не двигается, решения не принимаются, правительство буксует, несмотря на то что многие из министров — хорошие управленцы. Экономика отреагировала мгновенно: конец 1999-го и начало года стали периодом серьезного спада.
Параллельно началось следствие. Длинный и тяжелый процесс тянулся больше года. Создавалось впечатление, что основная задача следствия — найти хоть что-нибудь, подтверждающее мою причастность к теракту. Как свидетель, я дал письменные показания о том, как вел переговоры с террористами в ту ночь, и больше никак в следственном процессе не участвовал. Раз в неделю, как и раньше, до теракта, встречался с главным прокурором, и он коротко, буквально в двух словах, информировал меня об общем ходе следствия. Встречался и с военным прокурором, дважды — по его просьбе. Это был тот самый человек, Гагик Джангирян, который в ночном списке на раздачу должностей значился главным прокурором, а в эти дни, став руководителем следствия, почувствовал себя вершителем судеб. Все вдруг стали опасаться Джангиряна — ведь по его милости любой мог угодить в список пособников расстрела парламента, — и, похоже, он этим наслаждался. На одной из наших с ним встреч, в декабре, Джангирян сказал, что Наири Унанян дает косвенные показания на Алика Арутюняна и что в интересах следствия его должны допросить и устроить очную ставку. Лишь несколько лет спустя я узнал, что Унаняна пытали, чтобы выжать из него нужные показания, причем дело дошло даже до каких-то инъекций. В середине декабря Алик подал в отставку с должности моего советника. Мне пришлось объяснять, что отставка связана с необходимостью обеспечить полную объективность следствия. В тот же день Алика арестовали. Еще раньше был заподозрен в связях с террористами и арестован депутат парламента Мушег Мовсисян, а в январе та же участь постигла заместителя директора Первого канала телевидения Арутюна Арутюняна.
Давление на следственную группу нарастало с каждым днем. Все ждали новых скандальных арестов, но… они не последовали. Более того, началась утечка информации из самой следственной группы: выяснилось, что никаких оснований держать в изоляторе тех, кто к этому моменту был уже арестован, нет. Адвокатам Мовсисяна и Арутюняна не представили ни единого факта, подтверждающего хоть какую-то причастность их подзащитных к преступлению. К марту-апрелю Гагик Джангирян оказался в весьма затруднительной ситуации. На него давили те, кто всячески хотел использовать следствие для моей отставки, требуя новых арестов и скандальных разоблачений. А оснований для арестов и материалов для разоблачений не было! Джангирян метался между семьями Вазгена и Демирчяна, «Еркрапа» и РПА, оказавшись перед трудным выбором. Поддаться давлению и пойти на полную фальсификацию следственных действий? Но это значит сделать всю следственную группу преступниками. Или остановиться, не переходить черту, за которой велик риск самому оказаться на скамье подсудимых? Воинственные заявления военного прокурора, звучавшие сразу после создания следственной группы, сменились неуверенными, размазанными и уклончивыми сообщениями о ходе следствия. Это стало явным индикатором его выбора.
Однажды в начале марта Джангирян умудрился оказаться на совместной пресс-конференции с руководителями РПА и НПА сразу после расширенного заседания Совета «Еркрапа». Они требовали, чтобы я отправил в отставку Сержа Саргсяна и Тиграна Нагдаляна, руководителя Первого канала телевидения. Присутствие Джангиряна на подобном мероприятии выходило за рамки прокурорских обязанностей, о чем мне пришлось ему напомнить. Он попытался выкрутиться: промямлил что-то невнятное о том, что, мол, на него давили, он не сумел увернуться и якобы вообще пошел туда, чтобы удержать людей от необдуманных поступков.
В апреле суд отказался продлить меру пресечения Алику Арутюняну из-за отсутствия оснований держать его под арестом. Позднее были освобождены и другие люди, арестованные по надуманным обвинениям: вся их вина заключалась лишь в факте знакомства с Унаняном. Надежда на громкое дело о глобальном заговоре таяла на глазах, и это не на шутку встревожило всех, кто пытался на этой волне добиться смены власти. В Минобороны, Сардарапате, Цахкадзоре и в других местах начались многочасовые собрания недовольных: люди писали заявления, требовали привлечь к ответу организаторов теракта, подразумевая под этим меня и Сержа. Распространяли слухи, что Вазгена убрали спецслужбы — якобы он выступал против решения карабахского вопроса. Борьба за власть, а значит — за мою отставку, стала открытой и агрессивной, началось целенаправленное раскачивание внутриполитической обстановки.
Напряжение мое было колоссальным, загруженность — запредельной. Кроме собственных функций, мне приходилось заниматься вопросами безопасности и заброшенной премьером экономикой. И все это — в гнетущей внутриполитической атмосфере. И вдруг вечером 22 марта раздается звонок из Карабаха: совершено покушение на Аркадия Гукасяна. Сказали, что он тяжело ранен, но жизни не угрожает опасность. Раздроблены кости на обеих ногах ниже колен, готовятся к операции. Первая мысль: вот черт, только этого нам не хватало! Агван Овсепян попросился сам поехать в Степанакерт для оказания помощи в расследовании, туда же направили группу спецназа МНБ. Докладывали мне по несколько раз в день. В течение суток арестовали всех причастных к покушению, в том числе — по подозрению в его организации — Самвела Бабаяна.
Поскольку кабинет министра обороны превратился в штаб заговорщиков, я в середине марта своими указами обновил командный состав МО, чтобы оградить войска от вовлечения в политику. В апреле Гагик Джангирян вдруг пожаловался мне: парламент пытается устроить из расследования политическое шоу, что мешает работе следственной группы. Он попросил меня избавить его от обязанности докладывать в парламенте о ходе следствия. Просьбу военного прокурора я выполнил, дав ему официальную рекомендацию отменить эти доклады.
Тем временем экономика продолжала катиться вниз, госаппарат находился в парализованном состоянии. Ни одна программа не выполнялась, никакие реформы не проводились — все просто встало. Срочно требовалось восстановить контроль над внутриполитической ситуацией. Смена несостоятельного премьера и обновление правительства были лишь вопросом времени. И тут вдруг в конце апреля Вардан Осканян мне докладывает, что готовится визит премьера в Москву без какого-либо участия МИД Армении. Это являлось прямым нарушением установленного порядка организации внешнеполитической деятельности. Оказалось, что визит премьера лично готовил наш министр обороны Вагаршак Арутюнян по каналам Министерства обороны России, что было совершенно неприемлемо. Действовал Арутюнян через генерала Ивашова, которому каждый день, как адъютант, докладывал обстановку в Армении. (Что чрезвычайно раздражало его коллег по министерству.) Также мне передали — уже из нашего посольства в Москве, — что этот визит будет использован против меня во внутриполитических целях и даст повод для спекуляций о том, что Москва поддерживает в Армении противников президента. Чтобы упредить такое развитие событий, я поручил связаться с Кремлем и сказать: подобный визит нежелателен, и я намерен освободить премьер-министра от занимаемой должности. Лучше воздержаться от приема Арама Саркисяна в Кремле и Белом доме, чтобы избежать неловкой ситуации, когда премьера снимают сразу по возвращении из Москвы. Визит все-таки состоялся в пятницу 8 апреля. Наши пожелания частично учли, делегацию Армении приняли Касьянов и министр обороны Иванов. В понедельник 2 мая моим указом премьер-министр Арам Саркисян был снят с должности, правительство отправлено в отставку. Чуть позже, еще одним указом, Вагаршак Арутюнян — уже бывший министр обороны — лишился генеральских погонов за дискредитацию воинского звания и чести высшего офицерского состава.
Примечательно, что сразу после этих событий в стране вдруг все успокоилось. Общество, уставшее от затяжных политических интриг, вздохнуло с облегчением, сбросило с себя изматывающее чувство роковой жертвенности, овладевшее им после теракта, и обратило свои взоры вперед. Через неделю я назначил премьер-министром Андраника Маргаряна, руководителя фракции блока «Единство», человека из ветеранов РПА, где он состоял со времен Ашота Навасардяна. В советское время Маргарян был даже осужден за диссидентство. Предложил он себя сам в разговоре с Сержем — сказал, что сыт по горло происходящим в стране и хочет быть максимально полезным. Знал я его плохо, но принял и выслушал. Назначил, но считал это временным, ситуативным решением — в лучшем случае до следующих парламентских выборов — и ошибся. Андраник оказался хорошим премьером и проработал более семи лет, вплоть до смерти от инфаркта в марте 2007 года. Так разрешился внутриполитический кризис, вызванный расстрелом парламента 27 октября 1999 года. Преследовать я никого не стал, хотя многие этого заслуживали. Посчитал, что такие люди сами находят себе проблемы и жизнь накажет их и без меня. Меня ждали другие дела, которые требовали времени и энергии.
Дело о теракте в парламенте было направлено в суд 1 декабря 2000 года. Гагик Джангирян остался фактическим руководителем следственной группы. Прокурор Борис Назарян, назначенный по просьбе брата Вазгена, занимал свою должность до окончания следствия. Спустя четыре года, в марте 2004 года, главным прокурором республики вновь стал Агван Овсепян.
В те дни я так и не позвонил Тер-Петросяну. Желание это сделать, возникшее после нашего телефонного разговора той трагической ночью, полностью исчезло. Весь агитпроп АОДа более шести месяцев работал в унисон с теми, кто раскачивал внутриполитическую ситуацию. В своих статьях и публичных выступлениях они постоянно обвиняли меня в причастности к расстрелу парламента. Не думаю, что все это могло происходить без ведома и одобрения Тер-Петросяна.
В целом с момента теракта и вплоть до мая 2000 года в стране царила обстановка, не имевшая ничего общего с понятием институциональности в государственном строительстве. Партии в Армении, как правило, создавались и держались на авторитете и влиянии лидеров, внутрипартийная иерархия не выстраивалась, демократия не поощрялась. Поэтому заметным и влиятельным личностям второго эшелона неоткуда было взяться. С потерей своих руководителей партийная элита РПА и НПА почувствовала себя осиротевшей и потянулась к их семьям в надежде, что символы — фамилии и внешнее сходство с погибшими — помогут их партиям сохранить влияние и вес в обществе. Контроль над парламентским большинством фактически перешел к семьям погибших лидеров блока «Единство». Они принимали непосредственное участие в кадровой политике: все назначения от РПА обсуждались и решались в семье Вазгена Саркисяна, а от НПА — в семье Карена Демирчяна. И это при том что ни один человек из этих семей раньше абсолютно не был вовлечен в политическую деятельность. Никто из них не владел управленческими навыками и не имел никакого отношения к формированию предвыборного блока. Теракт в парламенте стал сильнейшим испытанием политической системы страны, выявив ее чрезвычайную хрупкость и уязвимость. Вот к таким последствиям привел пережитый страной шок, приправленный ущербным восприятием государственности через призму семейно-родовых связей.
Часть населения Армении еще долго отказывалась признавать очевидное: пятеро экстремистов ворвались в парламент и убили на глазах десятков свидетелей восемь человек; заявили, что таким способом хотели вывести народ на улицу и сменить власть; не скрывали ни своих имен, ни своих намерений. Правда выглядела настолько простой, что многие просто не хотели в нее верить. Наверное, родственникам погибших психологически было легче думать, что их близкие стали жертвой масштабного заговора, чем смириться с мыслью, что это дело рук шестерых отморозков, решившихся на теракт… Вскоре после трагедии я встретился с женой одного из погибших, Юрия Бахшяна. Она спросила: «Ну как же так? Пришел какой-то Наири Унанян — не пойми кто — и безо всякой причины просто взял и убил их?» Ну что ей на это скажешь? Теория заговоров — штука живучая. Для меня же неспособность людей принять реальность обернулась еще и тем, что после случившегося я больше не мог общаться с семьей Вазгена Саркисяна. И мне бесконечно жаль, что так произошло, потому что мы с Вазгеном действительно были близкими друзьями.