Мишель Легран: “Мы, армяне, несмотря на внешний прагматизм, все-таки душой остаемся чистыми идеалистами”

Лица31/01/2019

Великолепная тройка — Легран, Азнавур и Дживан

Ушел из жизни гениальный композитор, автор мелодий, покоривших мир, Мишель ЛЕГРАН. Самый титулованный виртуоз джазовой и классической музыки, аранжировщик и дирижёр, Легран написал музыку более чем к 200 кинофильмам, нескольким популярным мюзиклам, записал более 100 альбомов, получил три «Оскара» и пять премий «Грэмми» в номинации «Лучшая музыка». Армяне с особой гордостью воспринимали личность и творчество легенды мировой музыки, гордились и восхищались им. Армянский слушатель чувствовал генетическую связь с произведениями Леграна, его обаятельным человеческим образом и общей судьбой. Об этой “общей судьбе” композитор никогда не забывал и не раз рассказывал историю своей семьи, бежавшей от ужасов геноцида во Францию. Не случайно он время от времени приезжал на историческую родину, выступал с концертами.

 

Легран не почивал на лаврах и бросал вызов своим годам. Работал вплоть до последних дней. «Есть музыка разума и музыка сердца. Я пишу музыку сердца», — говорил он. Эту музыку сердца ощущали и будут ощущать повсюду. Его везде ждали с нетерпением, знали, что вновь окунутся в леграновские мелодии: услышат киномузыку, неповторимый французский шансон, джазовые композиции, мюзиклы. Его «Шербурские зонтики» покорили мир и остаются знаковой историей любви. Трогательна и любовь самого Леграна, женившегося на женщине, которую встретил и полюбил более полувека назад!
Ниже публикуем выдержки из интервью Мишеля Леграна, опубликованных в разные годы в армянских и российских СМИ, в том числе и в нашей газете. Однажды c великим музыкантом побеседовала журналист Кари Амирханян. «После сольного концерта в Ереване Маэстро согласился на интервью, — вспоминает она. – Он был прост в общении, немного застенчив и обаятелен».

«Мишель, помни, в тебе течет кровь древнего
армянского народа»…

– За песню из «Шербурских зонтиков» вы получили все наивысшие награды. Но была еще музыка к фильмам «Девушки из Рошфора», «Лола», «Пять дней в июне»… Похоже, любовь – вечная для вас тема.
— …Это вечная тема. Она и облагораживает, и преобразует, и очищает, и порой дарит отчаяние, да-да, отчаяние, из которого никто не выходит безбожником.
— Месье Легран, как бы вы коротко охарактеризовали сегодняшних армян?
– Талантливы, безусловно. И еще: мы, армяне, несмотря на внешний прагматизм, все-таки душой остаемся чистыми идеалистами. И с этим, похоже, ничего не поделаешь. Мой дед, к примеру, был яркой харизматичной личностью, был необычайно щедр, добр и любил говорить метафорами. А еще с детства он мне внушал: «Мишель, помни, в тебе течет кровь древнего армянского народа»…
– Говорят, вы прекрасно играете и на армянских народных инструментах…
– Мне было 11, когда я поступил в Парижскую консерваторию. Помимо скрипки, фортепиано, виолончели, трубы, арфы и тромбона, я научился играть на уде и сазе. Вот тогда я и ощутил, как наставления моего деда материализовались.
– Чего бы вы никогда не сделали?
– Знаете, я никогда не был в Турции. Сказать по правде, и не собираюсь вообще туда ездить. Точно так же – и в Германию. Потому что обеим странам не могу простить геноцид.
– К какому из пороков вы более всего снисходительны?
– К любвеобильности… Хотя разве это порок?..

 

“Мои предки пешком
дошли до Франции”

Мои предки, армяне, покинули родину, как только начались погромы. Они пешком дошли до Франции. Дедушке моему, Саркису Тер-Микаеляну, в ту пору было всего 9 лет. Он вырос, женился на француженке Анриетте Рюзэ и произвел на свет четверых детей — троих мальчиков — Жоржа, Жака и Пьера — и одну девочку, Марсель. Вот она-то и стала моей мамой. Когда выросла, вышла замуж за музыканта Раймона Леграна. Я родился во Франции в 1932 году. Если бы вы попросили меня подобрать цвет к воспоминаниям о моем детстве, я выбрал бы серый. А если надо было бы подыскать ощущение, я бы сказал — одиночество.
Не люблю свое детство, так уж сложилось. Мой отец был авантюристом во всех смыслах этого слова, он быстро оставил нашу семью. Маме пришлось осваивать роль «главы семейства» — у нее даже голос изменился, стал звучать как-то мужественно. Она походила на маленького хрупкого генерала. Все время в действии, в напряжении, все время в работе, на страже. Она требовала от нас жесткого повиновения, не позволяла сюсюкать, не признавала поцелуйчиков и ласк, просила называть себя «их мать». Да, вот такое странное обращение, смысла которого я ни тогда, ни сейчас понять не могу. Так что когда мы, дети, приезжали-уезжали-просыпались, всегда именно так ей и говорили: «Доброе утро, их мать». Или «До свидания, их мать».
Я воспитывался в женском окружении. Мой горизонт состоял из трех женщин — сестры, бабушки и матери, и я считал это нормальным. Денег лишних в доме никогда не было, так что моим детским мечтам не суждено было сбыться никогда. Например, я мечтал о велосипеде. Очень сильно мечтал. Для меня велосипед был символом настоящей свободы. Да и по сей день не могу просто так пройти мимо велосипеда на улице, сердце тотчас же включает внутри себя ту тоскливую ноющую боль, которую испытывал в детстве.
В детстве я жил… в ожидании своей скорой смерти. Мама как-то повела меня на консультацию к специалистам, и те обнаружили у меня редкое заболевание — надлом грудной кости, проще говоря, дырку в груди. Своими ушами слышал приговор: «Бедная мадам, ваш малыш долго не проживет!» Но мама руки не опустила, отыскала специалистов где-то на севере французского региона Нор-Па-де-Кале, в Берке, которые занимались лечением подобных патологий при помощи ледяного воздуха. И стала меня туда возить на целое лето.
В школе я боялся учеников и учителей, постоянно жил в ожидании пинка, оплеухи, обидного замечания. Убежищем моим было чтение приключенческих романов и прослушивание радио. О, как же я любил отстукивать пальцами по столу и шкафам в такт звучащих мелодий!
Я разбирал звуки в своем воображении, пытался точно восстановить их звучание практически одними пальцами и голосом… Это делало меня счастливым, помогало мне убегать далеко-далеко от серой реальности, спасало. Очень точно сказал как-то мой друг Жан-Клод Бриали: «Самые лучшие путешествия нашей жизни случаются, когда мы смотрим в окно».
Мне было восемь, когда началась война, которую я воспринял по-детски, будто смотрю киновестерн наяву. Потом была учеба в консерватории. В 20 лет я еще не знал, чем конкретно буду заниматься. Концертировать, играя классическую музыку, которую до меня исполняли сотни и сотни других музыкантов, было скучно. Может, самому сочинять симфонические произведения? Или писать музыку к фильмам? Меня ничего по-настоящему не устраивало. И я принял решение не принимать никакого решения. Просто ждать своего часа. А пока работал на подхвате — играл перед киносеансами в пригородных кинотеатрах, получая по 5 франков за сеанс.
Конечно, в то далекое время даже в самых дерзких своих мечтах я и предположить не мог, что настанет час, когда я окажусь в Америке, в Нью-Йорке, на легендарной студии Columbia и буду записывать свой диск LegrandJazz. Мало того, наберусь смелости позвать в свой оркестр самого Майлза Дэвиса! Коллеги меня предупреждали: «Он, может, и придет к тебе знакомиться. Но все произойдет примерно по такой схеме. Ты будешь ждать его в репетиционном зале, играть. Он специально чуть запоздает и встанет за дверью, чтобы внимательно слушать, как ты работаешь. Если твоя музыка ему понравится, он войдет, достанет свой инструмент и присоединится к тебе без лишних слов. Если же нет — развернется и уйдет, и ты никогда о нем не услышишь».
Ничего себе, подумал я, вот попал! Но что делать? Назначил репетицию, позвал его. И дальше все было, как и предупреждали друзья. Он запоздал, долго стоял за дверью, пока я играл с другими музыкантами. Я видел Майлза издалека, но не мог рассмотреть его лица и выражения глаз. Через какое-то время Дэвис все же переступил порог, достал свою трубу и влился в общую работу. После первой паузы он спросил: «Ты мной доволен? Я все сделал как надо?» Я был ошарашен: «Боже, Майлз, не мне давать тебе указания». — «Почему бы и нет? Мне нравится, что ты делаешь». Его ответ и его отношение меня потрясли. Признание величайшего музыканта!

 

История любви длиною в полвека

Мишель Легран и Маша Мериль шли к своей любви долгих 50 лет. Ему было 32 года, ей 24. У него была семья, ее ждал жених, но они полюбили друг друга…
Мишель Легран: Произошло это очень давно, еще в 1964 году. Я в те далекие времена был уже состоявшимся музыкантом, писал музыку к фильмам модного тогда течения Новой волны, ко мне присматривался Голливуд — иными словами, был вполне успешным молодым человеком. И вот в составе французской делегации я отправился в Бразилию, в Рио-де-Жанейро, на международный кинофестиваль. Тем временем молодая актриса Маша Мериль тоже собирала вещи, готовясь к путешествию в том же направлении, будучи в составе большой делегации парижских кинематографистов — от режиссера Жака Деми до юной Катрин Денев, которые должны были представлять на конкурсе свои новые картины. Маша, например, представляла фильм «Очаровательная лгунья».
И вот представьте себе. Копакабана — пляж и одноименный городской район в Рио-де-Жанейро, расположенный при входе в залив Гуанабара, к югу от центра города. Романтическое, райское место. Солнце. Изумрудная вода. Там я впервые увидел Машу и влюбился в нее с первого взгляда. В тот день мы оба оказались на пляже, и я, кстати, спас от гибели своего друга Жака Деми, которого накрыло волной и он чуть было не захлебнулся.
Он представил меня Маше, мы разговорились. Договорились пойти послушать бразильскую музыку, я пообещал познакомить ее с моими друзьями-музыкантами. Это были годы, когда стала популярна босса-нова, повсюду звучали песни Ди Морайса, музыка Жуана Жилберту. Ночи напролет мы с Машей проводили в клубах, увлеченные музыкой и нашим безумным чувством. Невозможно описать словами те дни! Поток сплошного счастья! Кажется, миновала вечность, а прошло всего-то несколько дней — потрясающих, ярких, сумасшедших, после которых как-то вдруг, внезапно и больно, пришло осознание: все, фестиваль закончился. Пора возвращаться обратно. Домой. Во Францию. И что делать?
Для нас это означало личную трагедию. Все то, о чем мы успели забыть, что гнали прочь, вернулось. Мучили черные мысли о невозможности быть вместе. Судите сами: мы встретились, будучи уже устроенными в жизни. У Маши была свадьба на носу с ее женихом-итальянцем — всего-то через неделю, я сам недавно женился, и у меня подрастали двое маленьких детей. Мы вдруг осознали всю сложность нашего положения, всю невозможность нашей любви. Мы честно сказали об этом друг другу: если дадим волю чувствам и останемся вместе, то разобьем сердца тех, кто был нам дорог. Наша любовь могла причинить боль очень многим людям, и мы понимали, что не имеем на это права. Не можем позволить себе любовь. Да, вот такая беда с нами приключилась.
Маша Мериль: И мы решили расстаться, договорились не созваниваться и не искать друг друга, как бы тяжело это ни было для обоих. Но я хотела бы особо подчеркнуть, что ничего «такого» между нами не было. Мы позволили себе только поцелуи, не больше. Дальше не пошли. Не стоит к тому же забывать, что времена и нравы такого не позволяли в принципе, люди были целомудреннее и вели себя сдержаннее, достойнее, нежели сейчас. Поэтому, будучи связанными обещаниями, положением, отношениями — даже потеряв головы от любви, мы старались держать себя в руках.
Мишель Легран: С момента нашей первой встречи прошли долгие годы. Мы с Машей разбежались в разные стороны, занялись своими карьерами, жизнями. Закрутились. Через 10 лет после совместных прогулок по бразильскому пляжу, заставивших трепетать наши сердца, я уехал в Голливуд, где прожил 15 лет, получил три «Оскара», написал много музыки для фильмов. О приключениях Джеймса Бонда, например. Поработал с такими режиссерами, как Ричард Брукс, Норман Джуисон, Сидни Поллак. Сочинял музыку для фильмов со Стивом МакКуином — «Афера Томаса Крауна», «Ле-Ман». Дружил с Барброй Стрейзанд и Фей Данауэй. Играл в гольф с Джином Келли. Жил в Калифорнии. И однажды просто сломался, понял, что с меня довольно.
Лос-Анджелес — страна вечного лета и застывшего времени. Никакой смены сезонов, ни тучки, ни дождика — ни-че-го! Наступает момент, когда постоянное присутствие солнца начинает просто взрывать тебе мозг. Помню, Эдит Пиаф как-то сказала мне: «Если случится тебе оказаться в Америке, никогда не бросай там якорь. В Америке надо быть только проездом. Иначе просто иссякнешь как творческая личность. Там нет никакой эмоциональной подпитки». Она была права: если надолго задержался в Америке — то все, в Америке и закончишься, начнешь медленно угасать, чахнуть. У меня развилась серьезная депрессия, такая тяжелая, что я решил вернуться домой.
Да и писать музыку к кино мне надоело, захотелось попробовать что-то новое. Не сказать, что я разочаровался в музыке вообще, просто как-то застопорился в своей работе. Очень завидовал артистам — им все время предлагают новые роли, они ищут, меняются, примеряют на себя необычные характеры. А музыкант? Ему как бы надлежит быть узнаваемым, держать достигнутый уровень, фактически — заниматься самокопированием.
Его и зовут-то везде, ожидая услышать «фирменное» звучание. Так что моим коллегам, композиторам кино, развиваться сложно. Их задача — быть одинаковыми, сохранять свой стиль.
Ну дурацкая же ситуация — вас все хотят, всюду приглашают, требуют: «Ой, сочините нам что-нибудь — так, как вы умеете», а вам это уже неинтересно. И я решил отказаться от всего этого. Можно сказать, ушел в зените славы. Мне кажется, в творческой профессии всегда надо ощущать себя новичком. Дебютантом. Новичок всегда нервничает, всегда не уверен в себе, изводит себя вечными вопросами — и у него все получается. А убежденный профи похож на саркофаг, внутрь которого уже не проникают живые звуки. Так что уехал я из Америки, подлечил депрессию, стал работать во Франции. И все еще без Маши…
Шли годы. Долгие-долгие годы… В конце 2013 года Маша играла в театре «Буфф-Паризьен» в пьесе, написанной моим другом Дидьеван Ковелером «Близкие отношения». Я пришел на премьеру. Оделся с иголочки, взял свою самую красивую машину — будто предчувствовал что-то. Хотя, честно говоря, даже и не представлял себе, что меня ждет.
Маша Мериль: Я к тому времени уже два года как была совсем одна и даже находила в этом радость. Говорила себе: может, уже и не найду никого, ну и что? Одиночество — не такая уж и плохая штука. А Мишель к тому времени, оказывается, тоже давно жил один. Успел развестись со своей женой.
Мишель Легран: Мы посмотрели друг на друга. И… я сразу понял, что Маша свободна. Что между нами больше нет никаких преград. Никого и ничего. А она, посмотрев на меня, тоже это почувствовала… И мы заговорили с ней совсем иначе, как друзья, которые вдруг встретились после долгой разлуки, но при этом чувствуют, что разлуки этой никогда не было, что они никогда не расставались.
Маша Мериль: Я помню одно очень важное ощущение. Ощущение того, как Мишель тогда в Бразилии впервые взял меня за руку. Я навсегда запомнила это прикосновение, это ощущение руки Мишеля в моей руке. Его трудно описать словами. И вот спустя 50 лет, когда мы увиделись в том театре после спектакля, он подошел ко мне и взял меня за руку, как бы «второй раз в жизни». Я ощутила те же волнение, дрожь и беспокойство, что и тогда, в первый раз, в Копакабане на пляже.
Мишель Легран: Невероятно! Но после этого вечера я стал каждый день ходить на ее спектакль в театр «Буфф-Паризьен» и говорить ей: «Я хочу на тебе жениться! И на этот раз, поверь, у нас все получится. Время пришло, и к черту наш возраст!»
Если вспомнить то время, когда мы встретились, Маше было 24 года, мне — 32, мы были молоды. Но не понимали этого, не ощущали нашу молодость. Не понимали, что мы проходим мимо главной Любви. Ничего не понимали! И вот минули годы, и лишь по их прошествии, увидев Машу, я вдруг отчетливо понял, что все эти 50 лет мы оба провели, готовясь к новой встрече друг с другом. Все эти 50 лет мы шли друг к другу. Мы продолжали любить друг друга. И кто-то сверху нам это отчетливо дал понять, указал путь, свел нас в тот вечер в театре, заставил меня сказать: «Маша, станьте моей женой!» И что вы думаете? Она мне отказала!
Маша Мериль: Я не отказывала! Я призывала Мишеля к разумности, говорила: давай не будем торопиться! После окончания моего театрального сезона мы уехали «совещаться» на 8 дней в загородный замок Мишеля, где провели вдвоем незабываемое и счастливое время. Впервые мы никого и ничего не боялись. Хотя нет, я, конечно, жутко трусила. Тряслась, стеснялась, как молоденькая девушка, которая готовится к первому свиданию. Немела от страха так, будто мне опять 20 и я еще ничего не знаю, не имею опыта. В одно мгновение время словно повернулось вспять. И дело тут не в переживаниях. Дело в возрасте. Знаете, говорят много глупостей по поводу возраста — что это некий итог, конец жизни, обретение мудрости и прочее. Тогда как возраст — это все строго наоборот. Это прежде всего обретение полной свободы. Причем свободы хулиганской, отчаянной, задорной. С возрастом мы освобождаемся от всех комплексов, страхов и условностей, мы становимся по-хорошему бесстрашными, как бывает, наверное, в ранней юности. Мишель к моменту нашей второй встречи успел расстаться с тремя своими женами, да и у меня были мужья. Мы воспитали наших детей, они выросли, ушли и зажили самостоятельно. Мы оба похоронили родителей, многих друзей.
У нас никого и ничего не осталось, кроме нас самих. И планов на будущее. И надежды. И потребности радоваться. Мы были готовы все начать с нуля, заново. Энергию ощущали огромную. А новая любовь дала нам импульс. И мы стали строить планы. Причем самые амбициозные, какие только можно себе представить. Любовь дала нам силу.
…Те восемь дней в замке были лишь формальностью, и он, и я, мы знали, что уже никогда не расстанемся. Пожениться решили незамедлительно.
Это радостное событие произошло под сводами русской церкви, в Александро-Невском соборе в Париже, на улице Дарю. Незадолго до торжественной церемонии я пошла наводить справки у епископа Телмисского Иова. Меня интересовал такой момент: благодаря своим корням (Маша происходит из семьи представителей белой эмиграции, ее отец — князь Владимир Гагарин. — Ред.) я — православная, Мишель — католик. Он был женат и разведен в традициях своего вероисповедания, я разведена по своим законам. Как нам соединиться, таким разным?
Епископ ответил: «Да, я могу вас поженить. Но при одном условии: Мишель должен сменить веру. Это возможно?» Я передала вопрос Мишелю. Он сразу же сказал: «Да, сделаю это незамедлительно». Мы мечтали о свадьбе в русском стиле, хотели, чтобы была русская музыка. Пел хор. Мы с Мишелем всегда чувствительно относились к великим русским композиторам — Чайковскому, Мусоргскому. Так что и эта наша мечта сбылась. Мы разослали приглашения всем нашим родственникам. Это был красивый и счастливый день, нас окружали родные лица, друзья.
…Возвращаясь к острой теме возраста, хочу заявить: свадьбы должны играться поздно! Потому как только сейчас у нас наступают лучшие годы жизни. Мы уже способны оценить свое счастье, способны вкусить радость, осознать ее в полной мере. У нас уже нет преступной юношеской легкости, безответственности, глупости и наивности. Нет, мы не безумцы, мы понимаем, что годы идут, неумолимо идут, сокращая наше время на земле, но мы знаем, что пройдет оно насыщенно и ярко, мы не потеряем ни одного мгновения! И будем работать вместе, сочинять, творить…
Мы жили параллельными жизнями, сражались с трудностями, побеждали, противостояли. Но мы верили, что счастье придет, жили в его ожидании. Были любознательными, занимались своим здоровьем, готовились встретить Чудо во всеоружии. И Чудо пришло. Знаете, мы сейчас живем в Монако, а там много игорных домов. Так вот, местные профессиональные игроки всегда говорят одно и то же: «Надо верить в удачу, и удача придет». Вот и мы жили по этому принципу.
…Еще до встречи с Мишелем я вывела для себя формулу идеальных отношений — надо быть очень похожими. Иметь один мир, один градус накала страстей, ощущений. Это когда один начинает фразу, а второй ее заканчивает. Неправду говорят, что противоположности притягиваются. Такое «уравнение» является выдумкой тех пар, которые не понимают, по какой причине они, такие разные, вместе. Только единое эмоциональное поле, единый мир чувств, культуры, знаний и градус темперамента создают настоящее счастье. Иначе никак…
Мишель Легран: Каждую ночь, засыпая рядом с Машей, я думаю о том, что с нами будет завтра. Какие приключения нас ждут? Какие планы, какой поворот судьбы? И этот интерес друг к другу держит обоих в тонусе. Мы не только радуемся каждому новому дню, мы еще и работаем вместе. Вот написали вдвоем оперу. Да-да.
Я называю ее «внутренней оперой». Это когда артисты на сцене разыгрывают повседневные банальные сценки, а тем временем где-то над ними звучат их мысли и мечты в форме песен. Их скрытые мысли. Идею подобного спектакля я вынашивал очень и очень давно — и вот с Машей ее осуществил. Она написала текст, я — музыку.
Маша Мериль: Мишель одно время думал снять на эту тему фильм. Но я предложила осуществить идею в театре. Представьте, артисты на сцене играют одну историю, а их мысли «выдают» совсем другую. Их озвученные мысли и есть «внутренняя опера». Мишель в этой работе напомнил мне Курта Вайля и Равеля в одном лице, он превзошел себя, в очередной раз доказав, что умеет быть новым, неожиданным, нестандартным и молодым. Это настоящий эксперимент. Зрители-слушатели будут наблюдать одновременно за двумя историями: бытовой, реальной — и историей душевной, внутренней.
Мишель продолжает писать музыку для фильмов. Как же без этого? Одна студия предложила ему записать песни, которые он сочинил с 1964 года. (Всего у него 500 песен!) На диске их споют самые любимые французами певцы — от Шарля Азнавура до Франсиса Кабреля. Я тоже от него не отстаю. Снимаюсь, только что написала новый роман. Все это творчество — форма нашей любви. Точнее, в нашем творчестве «повинна» наша любовь.
Мишель Легран: Да и по сей день, когда я прохожу мимо Маши по комнате, она вдруг восклицает: «Нет, ну ты представляешь, мы женаты!»

 

«…Надо думать о том, как сохранить вертикальное
положение”

…Нот всего двенадцать. И когда ты соединяешь их в мелодию, надо думать не о том, как бы хорошо покушать на заработанные деньги, а о том, что надо постараться сохранить вертикальное положение, то есть оставаться уважаемым и… голодным. Конечно, можно сочинять и лежа, и кушать лежа приятнее, и денег у тебя будет больше. Но будешь ли ты счастлив… Если вы идете на компромисс, чтобы получить что-то в жизни, вы предаете самого себя. Это определение лучше всего подходит к политическим деятелям. Политический деятель — заведомый мерзавец. Чем выше он поднимается, тем чаще ему приходится идти на компромиссы и соглашаться с совершенно неприемлемыми для любого порядочного человека вещами. Это приходится делать любому политику в любой стране мира. Когда я спрашиваю: «Чем вы занимаетесь?» — и слышу ответ: «Политикой», я тут же ухожу от этого человека… А в искусстве все наоборот. Поэтому необходимо, чтобы странами руководили художники. Это шутка, конечно. Но это было бы чудесно, потому что художник, творя, не думает о добыче денег или о том, как заполучить власть. Он думает о человеческой красоте, и мир, таким образом, мог бы быть спасен. Я плюю на деньги. И у меня с ними очень простые отношения. Когда мне было 22 года, я впервые в жизни сделал передачу для американского радио. Мне заплатили тысячу долларов. Целое состояние! Я несколько месяцев думал, что же с ними делать, и решил-таки положить их в банк. Направляясь в банк, шел мимо магазина, где продавалась восхитительная кинокамера, которая стоила как раз тысячу долларов. Находился тот магазин напротив банка. Я стоял, раздираемый противоречиями, и думал, какую же дверь открыть — банка или магазина, но все-таки купил камеру и не пожалел. Когда у меня есть деньги, я покупаю все, что захочется. У меня есть самолет, я сам его пилотирую. У меня есть машина, дома. И если вдруг в какой-то момент не окажется ни сантима, я продам самолет, продам свои дома, а на вырученные от продажи деньги куплю новые.

 

“Мой пес при желании тоже
может сочинять музыку”

Настоящих композиторов компьютер не убьет. Да, компьютеры дарят иллюзию легкости творческого процесса тем, кто не является настоящим композитором. Мой пес при желании тоже может сочинять музыку — ему надо лишь нажать лапой на несколько клавиш на компьютере. И у него получится мелодия, достаточно ритмичная, гармоничная. На земле теперь живут тысячи, миллиарды таких псов-композиторов, нажимающих кнопки на клавиатуре своей техники. Но настоящие композиторы не сдаются, потому что только живой, талантливый человек может передать через музыку все те чувства, что бушуют в нем. И разбудить ответную бурю в душах слушателей.

Вместо послесловия

У Леграна четверо детей. «В первом браке у меня родилась старшая дочка, а во втором браке сначала появились два мальчика, а потом девочка. Мальчиком я мечтал иметь много детей – столько, чтобы из них составился симфонический оркестр. А в оркестре, как вы понимаете, должно быть как минимум 80 музыкантов. Чтобы родить столько детей, мне понадобилось бы, наверное, 10 женщин».
Сыновья Леграна пошли по стопам отца и стали заниматься музыкой, а дочки отдали предпочтение спорту – одна из них чемпионка Франции по верховой езде, вторая – автогонщица. Подобная страсть к приключениям у детей Леграна в крови – сам композитор любил пилотировать личный самолет (ему нравилось чувствовать себя птицей), управлял яхтой, занимался верховой ездой, играл в шахматы, теннис и никогда не терял интереса к жизни и откровенно наслаждался ею, считая, что жизнь и творчество – всего лишь игра.
…Даже в свободное время Легран играл на рояле. Но работал он именно за столом… «Я никогда не сочиняю, сидя за фортепиано, я пишу в тишине за столом. За инструментом у тебя только десять пальцев, а в воображении у тебя – бесконечность. Я слышу музыку в тишине. Есть музыка разума и музыка сердца. Я пишу музыку сердца. И создаю ее для тишины, а зрительный зал служит для того, чтобы сделать эту тишину более глубокой”.
…«Вокруг меня могут происходить катастрофы, разорваться атомная бомба – я этого не слышу и не вижу, я занят творчеством, — говорил композитор. — События моей личной биографии тоже мало влияют на мою музыку. Скорее процесс идет от обратного. Самые смешные и забавные сочинения я писал в самые трагические моменты своей жизни. И наоборот: скажем, “Шербурские зонтики” – это произведение, в котором много плачут. Но я писал его в моменты бесконечного счастья. Так что окружающая обстановка не имеет никакого влияния на мое творчество.
Я не могу сказать, как возникает мелодия. Скажу одно: я работаю бесконечно, процесс не прерывается ни днем, ни ночью. Я как завод, который работает в три смены и бесперебойно производит музыку. Что бы привести в качестве примера? Ну, представьте себе рекордсмена по прыжкам в длину, который все время тренируется, чтобы быть в хорошей форме. Скажешь ему: “Прыгни на метр шестьдесят” – и он тотчас же прыгнет. Или еще пример: колодец. Колодец наполнен водой до краев: вода всегда под рукой, достаточно подойти и зачерпнуть, сколько нужно. Я подобен колодцу: чем больше из меня черпаешь, тем больше музыки прибывает. Я всегда готов что-то создавать, сочинять. И поэтому мой колодец всегда полон водой. Но если я остановлюсь, если не буду работать все время, то создавать новое станет все сложнее и сложнее. Вода в колодце начнет убывать, будет плескаться где-то на дне, и достать ее будет нелегко. Есть, конечно, еще такое таинственное понятие, как вдохновение. Но, как говорил Пикассо, существует два типа художников: те, кто ищет, и те, кто находит. Я – из тех, кто находит. Я всегда в работе, и потому в любое время готов к приходу вдохновения».

Подготовила Кари АМИРХАНЯН