курьер
В прошлом году “зарубежный дядя” был не столь уж и щедр

 
В семье Кушкян - свадьба, а крестный - Бако Саакян

 
ООН: К 2100 году население Армении сократится до 1.8 млн человек

 
В России любителей поматериться в семье начнут сажать на 15 суток

 
Краденый кусок свинины, который Арцрун так и не съел, приравняли к 2 годам неволи

 
“Художники, расписавшие построенную Ара Абрамяном русскую церковь в Ереване, не могут получить деньги за свою работу”

 

 
В Колумбии открылся секс-курорт Good Girls Sex Resort в формате “все включено”

 
“Что означают наброски премьера?”

 
Раффи Ованнисян “вынужден” готовиться к бархатной революции?

 
“В РПА мессидж Шармазанова восприняли негативно”

 
Липовые дипломы на вывоз

 
В Израиле орудует огромное число агентов, предлагающих студентам-двоечникам получить диплом о медобразовании в Армении

 
Сейчас на сайте
Сейчас на сайте находятся:
 2851 гостей 
В Номере // ЛИЦА // Андрей Тарковский: “Я видел критиков разных – и умных, и не совсем, но понимающих меня я не встречал”

Андрей Тарковский: “Я видел критиков разных – и умных, и не совсем, но понимающих меня я не встречал”

Архив

Мир высокой культуры, особенно кинематографии, отмечает 85-летие одного из крупнейших режиссеров XX века - Андрея ТАРКОВСКОГО. Он вошел в историю десятой Музы четырьмя фильмами: «Зеркало», «Андрей Рублев», «Сталкер», «Ностальгия», получившими мировое признание и множество профессиональных наград.

Андрей Тарковский был неоднозначным человеком, чье творчество и мысли, само существование в советской стране было не слишком желательно для кремлевской власти. Особенно идеологической. Власть не хотела уступать и великому режиссеру пришлось выбрать судьбу эмигранта. В начале 1982 года он перебрался в Европу, где в Италии и Швеции снял два последних фильма. Пребывание вне родины он переживал с трудом, мучительно. Так появилась его «Ностальгия».

 

 

Судьба часто сводила Андрея с армянами. Среди них был Левон Кочарян, в доме которого на Большой Каретной часто встречались Высоцкий, Шукшин, Тарковский. Тарковский же был соавтором сценария и художественным руководителем единственного фильма Л.Кочаряна «Один шанс из тысячи». Режиссером-стажером на съемках «Андрея Рублева» был Баграт Оганесян. Одну из главных ролей – Гибаряна – в знаменитом «Солярисе» сыграл по настоянию Тарковского Сос Саркисян. «Да, именно этот древний народ должен представлять человечество в космосе!» - твердо заявил режиссер киноначальству. Также он дружил с Сергеем Параджановым, гостил у него незадолго до эмиграции.

Встречи с Андреем Тарковским Сос Саркисян обратил в воспоминания, вошедшие в книгу «Разорванное время», отрывки из которой предлагаем читателям.

«Погляди на Брежнева —

и увидишь глубину пропасти,

в которой мы очутились»

 

...Получил телеграмму с «Мосфильма»: вы приглашаетесь на съемки картины Тарковского «Солярис». Воспринял новость без особых эмоций. На меня произвело впечатление «Иваново детство», попросту сразил «Андрей Рублев», настоящий шедевр, и, что там говорить, работать с режиссером такого класса — немалая честь, однако в ту пору меня частенько приглашали на разные

киностудии, а я с легкомысленным актерским гонором не раз отказывался. И на поздравления друзей отвечал в том духе, что не вижу повода ликовать.

Позднее в Тбилиси другой гений, Сергей Параджанов сказал, что роль Гибаряна предназначалась ему, у них с Андреем была на сей счет договоренность. Дал, короче, понять, мол, уступил роль мне, и только мне, и то ли жалеет об этом, то ли не жалеет...

Сергей и позже при каждой нашей встрече полушутя напоминал о своем «подарке». Я тоже не молчал, и выходило, что мы, два армянина, подыскиваем предлог произнести лишний раз имя Андрея, повосторгаться им, излить свою любовь. Они были хорошими друзьями, Параджанов и Тарковский...

Фильм уже вышел на экраны, когда где-то в центральной печати на глаза мне попалась недовольная статейка за двумя подписями. Крайне не понравилось авторам мое в ленте присутствие: «В романе С.Лема персонаж по фамилии Гиб-Ариан отнюдь не армянин, непонятно, чего ради надо было превращать его в армянина и отправлять в космос...» Фраза задела меня за живое, я поделился обидой с Андреем. «Великодержавная дурь, - сказал он, - плюнь и разотри. Мне нужен был армянин. Точка».

Словом, приглашение Тарковского я воспринял без особых эмоций, хотя, что там толковать, оно польстило моему самолюбию, ну а коли начистоту, то порядком взволновало. Наконец приспел день отправиться в Москву. Из аэропорта мы двинулись прямиком на студию. Передо мной стояли громадные сложные декорации, в одном из отсеков космического корабля снимали Баниониса. Привыкая к полумраку, взглядом я разыскивал его. Но так никого и не выделил. Объявили перекур, и кто-то со мной поздоровался. Чуть выше среднего роста, поджарый, в глаза не бросается, русское лицо. Человек и человек. Познакомились.

— Как добрались?

— Спасибо, нормально.

— Вас привезли прямо на студию?

— Да, — ответила вместо меня Маша, постоянный ассистент Андрея.

— А что с гостиницей?

— Все сделано, — вновь ответила Маша.

— Перекусили?

«Вот человек, — думаю я, — перекусили, не перекусили, тебе-то что. Ближе к делу».

— Значит, так, Сос Арташесович... — он выговорил мое отчество с трудом. Я перебил: у армян, говорю, отчества не в ходу, зовите меня по имени.

— Вот и хорошо, — сразу согласился он, — но с условием, вы тоже зовите меня на армянский манер, по имени. Роль у вас небольшая, но важная. Гибарян кончает самоубийством, поскольку понимает — нельзя тащить с собой в космос наши земные грехи. Ведь они всюду с нами, куда мы ни пойди, даже в космосе. Ну и совесть к тому же... Да, совесть...

Андрей умолк, чтобы я сказал свое, но мне хотелось послушать его, было любопытно, как Тарковский работает с актерами.

— В космос надо выходить с чистыми руками, — продолжил он. — С чистой совестью... Гибарян, кроме всего прочего, тоскует по родине, и мы постарались окружить его всякой всячиной, которая напоминает ему об Армении, ее церквах и природе. Он и сигареты с собой взял армянские, в отсеке у него ваш «Арин-Берд»...

— Вы бывали в Армении?

Вопрос, боюсь, прозвучал невпопад, и он улыбнулся.

— Не был, но приятели у меня там есть. Начнем?

И ни слова сверх того. Вот и вся его работа со мной. Хотя чего там было рассусоливать? Дальше они колдовали с оператором Вадимом Юсовым: свет, ракурс и прочие киношные дела...

Я часто возвращаюсь мысленно в те дни, припоминаю, что же говорил Андрей. Его глубоко тревожило, что будет, если мы, нынешние люди, занесем во Вселенную свою безнравственность. Что будет? Поистине вселенская трагедия.

Время многое стерло из памяти, и я затрудняюсь определить, как именно началась наша дружба. Беседовать с Андреем, общаться с ним было радостью. Тонкий в любой мелочи, крупный художник, истинный мыслитель, он увлекал мягкостью в обиходе и твердостью в творчестве.

Интеллигент, Андрей глубоко сознавал свой долг, и его слово, его философские раздумья предназначались интеллигенции. Как-то мы спорили - не помню о чем, и я сказал: «А ты знаешь, когда у Ренуара усохли пальцы, кисть ему привязывали к ладони, так он и писал». «Интеллигенция, ты ведь о ней говоришь, - это случай особый, - возразил Андрей. - От Сократа до Джордано Бруно во имя истины гибли лишь интеллигенты».

Если Бунин видел самое зарождение охлократии, видел, как немытый сброд с «товарищем маузером» в руке захватывает власть, и, видя это, с ума сходил от бессилия и ненависти, то Тарковский увидел, пережил и сполна вкусил безраздельное господство толпы. Сброд повязал галстук и приобрел внешний лоск, оставшись по сути тем же.

В конце концов Андрей тоже не вынес номенклатурного давления, амбициозного и всесильного бескультурья чиновников от кино. «Погляди на Брежнева — и увидишь глубину пропасти, в которой мы очутились», — грустно говаривал он.

…Фильмы Тарковского не кино или кино совсем особого рода. Для меня это широкого охвата романы, выразившие кинематографическим языком его личные размышления, поиски, трагедию противоречий. Что до действительности, то Андрей вбирал ее в себя всеми фибрами своего существа, мозгом, и зрением, и кожей. Кожа у него была тонкая, и можно только вообразить, как тяжко ему жилось. Однако ж я никогда не видел, чтобы он бузил, бесился, скандалил. А ведь у него точно случались минуты злости, разочарования, отчаяния, их просто не могло не быть. Такие, как он, уязвимы, хрупки, мне кажется, Андрей знал это и защищался природной своей культурой и воспитанной им в себе волей.

 

«Библейский мир. В ее недрах жизнь. Я ногами чую пульс...»

…Стоял август, в Ереване пекло, духота, вязкий зной, очень мною любимый, улицы вконец опустели. Андрей жил в гостинице «Ани». В воскресенье съемок не было, я пошел к нему. Посидели чуток в ресторане, оба изнывали от жары, разговор не клеился, пить не пилось. «Андрей, — говорю, — поедем-ка в Разданское ущелье, там обнаружили недавно славное местечко, да и попрохладнее будет». Нашли машину, спустились, куда я сказал, и вот те на — река течет в двух шагах от нас, а пекло то же самое. Нехотя перекинулись несколькими фразами, каждый думал о своем, и, рассеянно глядя один на дерево, другой на бегущую воду, без энтузиазма распили бутылочку коньяка «Наири».

Ехать обратно машины не было, пришлось одолевать подъем пешком. Я углядел вдруг исполинского диаметра трубу, из нее прямо-таки потопом лила белая от пены вода. Мы с Андреем переглянулись и, не проронив ни слова, подошли, разделись и полезли под струю. Вот оно, блаженство... Долго, очень долго стояли мы под струей. Именно что в чем мать родила, безо всякой там защиты, безоружные, бок о бок. Точь-в-точь братья...

— Библейский мир, — сказал Андрей, — Армения... В ее недрах жизнь, я ногами чую пульс... Оттого, должно быть, у вас и земля так тепла, и вода...

…Он любил армянский коньяк и по вкусу определял марку: это, разумеется, «Ахтамар», это «Двин». И улыбался, довольный собой. Пил со смаком, сделав глоток, держал коньяк во рту, до конца наслаждался вкусом, и его всякий раз выводило из себя, что я единым духом опустошаю рюмку: «Что же ты творишь, дикий кавказец? Аромат-то какой, почувствуй его, прочувствуй каждый нюанс и не лишай себя этого чуда...»

— Мы-то кавказцы, — отвечал я, — и горды этим, а вот вы чьи будете?

Он рассказал, что есть на Северном Кавказе крепость Тарки, откуда будто бы двести с лишком лет назад его предки перебрались в Россию... И с усмешкой продолжил: «Стало быть, мои предки из ваших краев, но не забывай, они были князья и здесь переженились на дворянках, так что я кровный дворянин...»

…Андрей и впрямь кипел от эмоций. Снимать кино, говорит, это мое ремесло, мой хлеб, а все кому не лень учат меня, все знают, что и как надо... Выходит, все всё умеют, а я нет. Если так, сами и снимайте, творите, созидайте... И, клубок нервов, при каждом слове рубит рукой воздух. Кстати или некстати я сказал, что «Баллада о солдате» — неплохой фильм, добрый, говорю...

— Не смеши меня, — вскинулся он, — а то помру со смеху. Доброта, чистота... Фальшь, вранье, сопли, все из пальца высосано... Знаешь ли ты, что за штука война? Грязь, кровь, смерть, животный страх, человек там уже не человек и не может им быть. И хватит о доброте, чистоте. Мы не такие, какими себя показываем...

После «Иванова детства» Андрею долго не давали работать, я знал, что время от времени он из-за денег брался за радиопостановки. Спросил, не помогал ли ему в трудные дни отец, Арсений Тарковский.

Он удивился, помолчал, посерьезнел:

Отец никогда не знал, что мне туго. Я себе такого не позволял.

Андрей неизменно серьезнел, говоря об отце, даже голос у него менялся — становился гуще, полнозвучней. Об отце говорил, словно читал молитву. Чтил его необычайно, чуть ли не боготворил. Я вдвойне уважал его за это.

...Андрей с женой около месяца прожил в Ереване. Баграт Ованесян снимал первый свой фильм, «Терпкий виноград». Тарковский был у него художественным руководителем и участвовал в съемках нескольких эпизодов.

Помню один из них: возвращается герой, без вести пропавший на войне, об этом сообщают его сестре, которую играла Галя Новенц.

— Галя, — предложил Тарковский, — как увидишь брата, сядь где стоишь, опустись на землю...

— И не кинуться навстречу? — удивилась Галя.

— Коленки-то подкосились, как бежать? Армянка вряд ли вынесет эту радость...

Мы планировали съездить в Эчмиадзин. Я позвонил приятелю, но машину так и не раздобыли. Ладно, думаю, не везти же человека на автобусе. Вышли, поймали такси. По дороге я объяснил водителю, кого везем, и попросил: если можно, подожди нас там. Водитель промолчал, но в Эчмиадзине терпеливо нас дожидался. Андрея привели в восторг кафедральный собор, хачкары, церковь Гаянэ, он был оживлен, расспрашивал, затеплил свечу. Церковь Рипсиме я оставил на обратный путь, на закуску.

Мы поднялись по лестнице во двор, побыли минуту-другую вместе, и Андрей внезапно попросил оставить его на полчаса одного.

Я спустился к такси, сказал водителю, что придется обождать.

— Все в порядке, — улыбнулся тот, — пойдем, пока то да се, выпьем кофе.

Парень был молодой, словоохотливый, расспрашивал о кино, об актерах; жаль, имя из головы вылетело.

Наконец двинулись в Ереван. Андрей и вообще-то не говорун, и вовсе рта не раскрыл. Ушел в себя, отмалчивался... Почему ему захотелось одиночества, о чем он думал, что испытывал в армянском храме этот русский с головы до пят человек?

Нет, говорю себе, никаких вопросов, оставь человека в покое.

Подъехали к моему дому в Ачапняке, и водитель — он провел с нами добрых три–четыре часа, — не взяв денег, сорвался и погнал с места в карьер. Обернулся и, смеясь, помахал нам рукой...

— Ты почему не заплатил? — полюбопытствовал Андрей.

— Сам, что ли, не видел? Укатил, и все...

— Твой знакомый? Родственник?

— Да нет... Просто уважил тебя, я же сказал, кто ты.

— Вот те на, — поразился Андрей, — ничего не понимаю...

— Чего тут не понять? — сказал я со смехом. — Ты человек искусства, наш гость, а он армянин...

— Мда... С наскоку вас не раскусишь.

...По-русски в переводе Наума Гребнева только что вышла книга Григора Нарекаци. Подарил ее Андрею, он тут же открыл и углубился в чтение.

— Ничего армянского, — говорит. — Это русская поэзия, а не Нарекаци.

Перед этим я несколько раз читал ему Нарекаци. Он просил: доставь мне удовольствие, почитай, потом переведешь... С книгой в руке он принялся строка за строкой разъяснять, чем его не устраивает перевод. Я слушал и восхищался его языковым чутьем, его познаниями. Был горд, Андрей Тарковский — мой товарищ.

— Скажу тебе кое-что, не удивляйся: Нарекаци — христианин-язычник.

Эта мысль ему понравилась, он часто повторял ее.

После съемок поехали к нам. Почти всей группой, усталые, голодные. Потерпите, говорю, сейчас приготовлю шашлык. Я во дворе, все они — у меня на четвертом этаже. Андрей поминутно выглядывает с балкона, видно, здорово проголодался. А мясо уже на огне.

— Андрей, — кричу, — спускайся, пусть они там говорят, а ты спускайся.

— Зачем?

— Сказано тебе, спускайся. Да захвати бутылку водки.

Стоим на армянский манер у огня, выпиваем на ногах по стопке и заедаем горячим, обжигающим шашлыком. Раз, другой, третий...

— Слушай, — воодушевляется Андрей, — как же мы прежде ошибались! Я сделал открытие — шашлык надо есть именно так, у огня. Совсем другой вкус. Шашлык это не суп, незачем сидеть за столом. Пускай все идут сюда...

— Оставь их, Андрей-джан, ешь. Отныне так и буду делать для тебя шашлык...

 

Ностальгия по людям

Он уехал из Советского Союза в Италию, чтобы работать над новым фильмом - без мысли остаться на Западе. В 1984 году «Ностальгия» была показана на Каннском фестивале. В том, что картина не получила «Золотую пальмовую ветвь», Тарковский обвинил советское идеологическое руководство, в частности - Госкино: «Я был настолько оскорблен, удивлен, потому что я делал картину о человеке, который не мог жить без своей родины, который тосковал, находясь вне ее. Несмотря на это, Госкино попыталось сделать все, чтобы скомпрометировать меня здесь в глазах западных кинематографистов, публики и прессы. Тогда я понял, что, когда я приеду в Советский Союз, меня не только не похвалят за мою картину, но и навсегда оставят без работы».

…Андрей Тарковский признавался: «Я видел критиков разных - и умных, и не совсем, злых и добрых, но понимающих меня я не встречал. Увы! Любое произведение мы пропускали через себя, но не всегда были способны выразить то, что хотел сказать автор. А критик? Он умеет все и всегда. Господи! Какими же нужно быть идиотами, чтобы не понять, сколько во мне внутренних сил и сколько я могу создать! Я мог бы каждый год снимать хотя бы один полнометражный фильм! Я так мечтаю о работе! Работе! Но кто мне ее даст? И изменится ли у нас в России что-либо с десятилетиями? В XX веке уж вряд ли!» Тарковский говорил: «У меня вообще ностальгия по людям. Но не по городам, даже не по Москве с ее начальниками. Никакого сожаления. Города когда-либо перестроятся, а с людьми явно труднее. Я же? Никогда...»

Жестко критиковал режиссер и советских коллег. Экранизатора «Войны и мира» Сергея Бондарчука в своих интервью он откровенно жалел за бесталанность. Между тем картина принесла СССР первый в истории «Оскар» и собрала мировую кассу в $700 млн. Тарковский вообще мало к кому относился тепло, а особого отношения заслуживали единицы.

В одной из бесед режиссеру задали вопрос, кого из советских (согласно историческому периоду. - Ред.) кинорежиссеров он считает хорошими. Тарковский с предельной строгостью отбирал достойных — Георгий Данелия, Андрей Кончаловский, Глеб Панфилов. Назвал еще два имени — Отар Иоселиани и Сергей Параджанов. С этими выдающимися мастерами Андрея связывала дружба, основанная на взаимном уважении и глубокой симпатии. Они дружили, постоянно обменивались письмами, а после смерти Тарковского Параджанов посвятил его памяти свой последний фильм «Ашик-Кериб».

В 1966 году фильм Параджанова «Тени забытых предков», снятый на Украине, был награжден специальным призом Всесоюзного кинофестиваля, в этом же году состоялась премьера фильма Тарковского «Андрей Рублев». В 1968 году Отар Иоселиани снял в Тбилиси свой «Листопад». С этих пор судьбы этих выдающихся мастеров кино стали во многом похожи.

Сергей Параджанов и Андрей Тарковский были яркими, самобытными художниками, а такие мастера были неудобны советским идеологам, раздражали их. Оба они годами сидели без работы, десятки задуманных ими фильмов так и остались неосуществленными.

Когда Параджанов вновь оказался в тюрьме по ложно сфабрикованному обвинению, друзья не предали Сергея. Они, как могли, старались облегчить его участь, поддерживали его письмами. Среди многих — чудесные письма Лили Брик и Василия Катаняна, Василия Шукшина, Андрея Тарковского, Юрия Любимова, Киры Муратовой, Эмиля Лотяну. Очень часто в письмах жене Параджанов отмечает: «Получил письмо от Тарковского». Вот отрывок из одного из писем Андрея Параджанову: «Дорогой Сережа! Ты прав: Васина смерть (Василия Шукшина. — Ред.) — это звено общей цепи, которая удерживает нас друг с другом. Мы все здесь очень скучаем по тебе, очень тебя любим и, конечно, ждем…»

После выхода первого полнометражного фильма Андрея Тарковского Параджанов ввел новое правило для гостей в своем киевском доме: «С сегодняшнего дня я буду пропускать домой только тех, кто посмотрел фильм Тарковского «Иваново детство». Позже он напишет о Тарковском в дневниках: «Своим учителем я считаю молодого и удивительного режиссера Тарковского, который даже не понимает, насколько он гениален». В свою очередь Тарковский в воспоминаниях о Параджанове признавался: «Когда у Сережи Параджанова возникает замысел, он его реализует. В этом его искусство — и наивное, и прекрасное. Он свободный человек в своем искусстве. Мы так не можем».

Как известно, Параджанов не мог удержаться, чтобы не срежиссировать всю окружавшую его жизнь. Рассказывают, как однажды, когда в Киев по делам приехал Тарковский, Параджанов устроил тому фантастический прием. Для этого в помещение, в котором пол, стены и потолок были выкрашены белой краской, Параджанов втащил (на восьмой этаж!) такого же белого, крашенного осла, а посередине комнаты поставил большой обеденный стол, покрытый драгоценной белой кружевной скатертью. На столе стоял один-единственный хрустальный бокал, и в тот момент, когда в дверях комнаты появился Тарковский, Параджанов стал наполнять этот бокал темным красным вином, которое, переливаясь через край, расплывалось на белоснежной скатерти великолепным рубиново-красным пятном... Картина, достойная кисти великого живописца! Тарковский был ошеломлен...

…Зная о непростом финансовом положении Тарковского, Параджанов подарил ему золотое кольцо с сапфиром. Тарковский с кольцом этим не расставался. За несколько дней до смерти он снял кольцо с пальца и отдал супруге со словами: «Поступи как знаешь. Но только не продавай, даже если будет очень трудно. Это реликвия. Она и самому слабому придаст силы...»

 

«Он собирает святую воду…»

…После смерти Андрея все изменилось в семье Тарковских. Лариса - жена, друг и сподвижник Андрея - оставалась бойцом. Но что она могла - в чужой стране, без средств к существованию? Ларисе Тарковской не удалось выполнить то, что она обещала супругу, - содержать Фонд Тарковского в Западной Европе, в день рождения и в годовщину смерти Андрея проводить ретроспективный показ его фильмов, постараться создать Институт искусств. В России посмертно славили имя великого кинорежиссера. Его вдова взывала о помощи, но в ответ - молчание... Последняя точка - закрытие мемориального кабинета во Флоренции, где даже стены были отделаны самим Тарковским. Здесь он хранил свой архив. Теперь кабинет, как и вся квартира режиссера, в распоряжении архитектурного факультета Флорентийского университета. Общество друзей русской культуры, старейший поэт, классик итальянской литературы Марио Луци призывали мэра Флоренции отменить «поспешное и явно необоснованное решение», спасти мемориальный кабинет Тарковского. Но ответа из Старого Дворца не последовало… У муниципалитета была своя логика: кто будет платить за содержание музея, где каждый квадратный метр (а их всего-то 21) стоит больше тысячи евро? Причитающихся сыну Тарковского Андрею гонораров за предисловие к комментированному изданию дневников отца не хватило бы даже для оплаты междугородных телефонных разговоров. Все это происходило при полной индифферентности российской кинематографической и культурной общественности, на словах столь трепетно почитающей талант гения российского и мирового киноискусства и столь беспамятной и равнодушной на деле.

Кстати, в Италии о Тарковском слагались легенды и байки. Софи Лорен и Карло Понти в доме у Андрея поразило огромное количество банок, склянок, кастрюль и тазиков, расставленных на полу и на столе. Повсюду была вода. «Он собирает святую воду», - утверждала суеверная Софи. Ей было невдомек: в доме у Тарковского в дождь протекала крыша, и тазики были единственным спасением... Феллини обнаружил другое «чудачество» Андрея. Режиссер вел записи в блокнотах, которые всегда путал. Блокнотов было великое множество, во всех карманах и сумках. «Заведи магнитофон», - посоветовал Федерико. «А если потеряю? - возразил Андрей. - Блокноты - и то жалко. А если посчитать, сколько блокнотов можно купить вместо одного магнитофона? Слышишь?» - «Чудак», - ответил советчик Феллини. «Антисоветчик», - тут же пошутил Андрей. Марчелло Мастроянни считал Андрея «эксцентричным человеком». Тарковский обычно рассаживал гостей на полу. «Очень оригинально, просто и удобно. Почти как в Японии или вообще на Востоке, где родились Тарковский и многие другие знаменитые русские...» - отметил наблюдательный Марчелло, не поняв, что у Тарковских просто не было стульев... Тонино Гуэрра, соавтор Тарковского по «Ностальгии», этого «странного» русского понимал. Более того - чувствовал свою ответственность перед ним. Двери дома Гуэрры всегда были распахнуты для друга. В 1981 году они долго путешествовали вместе по Италии - тогда-то и родилась идея фильма «Ностальгия».

Перевод с армянского Г. КУБАТЬЯНА

На снимках: Софи Лорен и Марчелло Мастроянни в гостях у Тарковского; “Ночная птица Тарковского” - коллаж С. Параджанова 1981г.; Сос Саркисян в роли Гибаряна в фильме «Солярис».

Подготовила

Кари АМИРХАНЯН

.
Новости
Арменпресс, Панорама, Арминфо, Новости-Армения, Regnum

Серж Саргсян принял участие в работе съезда Европейской народной партии

 
Кратер Гарни: символ Армении на Марсе

 
Арпине Ованнисян избрана вице-председателем ПАСЕ

 
“Левые” стройки будут штрафовать

 
Роковой маршрут

 
Днем +37+38

 
Водители такси основали свою партию

 
Скончался, получив ожоги от обнаженного кабеля

 
Стрельба у “Пончик-Мончик”

 
Десятки тысяч наших людей балуются “травкой” и гашишем

 
Страны и нравы

Индийскую деревню назвали в честь Трампа ради выгребных ям

 
Михалков назвал причины отказа от съемок в Турции и Иране

 
Фильм-диалог Гоар Вартанян о советской разведке

 
Азнавуру установят звезду в Голливуде

 
Ким Кардашян - владелица часов Жаклин Кеннеди

 
Умер отец Жозе Моуринью – бывший вратарь и тренер

 
Этуш госпитализирован в тяжелом состоянии

 
Останки Сальвадора Дали эксгумируют

 
2000 вопросов Генриху Мхитаряну

 
На Бродвее ставят мюзикл о легендарной певице и актрисе Шер

 
Мария Захарова не только пляшет, но и поет

 
Британский семейный дуэт в жюри “Золотого абрикоса”