курьер
В прошлом году “зарубежный дядя” был не столь уж и щедр

 
В семье Кушкян - свадьба, а крестный - Бако Саакян

 
ООН: К 2100 году население Армении сократится до 1.8 млн человек

 
В России любителей поматериться в семье начнут сажать на 15 суток

 
Краденый кусок свинины, который Арцрун так и не съел, приравняли к 2 годам неволи

 
“Художники, расписавшие построенную Ара Абрамяном русскую церковь в Ереване, не могут получить деньги за свою работу”

 

 
В Колумбии открылся секс-курорт Good Girls Sex Resort в формате “все включено”

 
“Что означают наброски премьера?”

 
Раффи Ованнисян “вынужден” готовиться к бархатной революции?

 
“В РПА мессидж Шармазанова восприняли негативно”

 
Липовые дипломы на вывоз

 
В Израиле орудует огромное число агентов, предлагающих студентам-двоечникам получить диплом о медобразовании в Армении

 
Сейчас на сайте
Сейчас на сайте находятся:
 2832 гостей 
В Номере // ЛИЦА // Орхан Памук: “Восточно-западные часы – вот кто я!”

Орхан Памук: “Восточно-западные часы – вот кто я!”

Архив

Турецкому писателю, лауреату Нобелевской премии (2006) Орхану ПАМУКУ исполнилось 65 лет. Он автор нескольких романов, популярных во всем читающем мире, а также книги «Стамбул» - своеобразной биографии города, жанра, созданного им. Памук родился в этом великом городе в черкесской семье.

Вначале учился на архитектора, но окончил Институт журналистики, несколько лет прожил в США – работал в Колумбийском университете. Первую книгу написал в 23 года. Кроме Нобелевской премии, имеет и другие престижные литературные награды. Его романы переведены на более чем пятьдесят языков. Памук – почетный доктор ряда известных университетов. Уроженец Стамбула, Памук с особой любовью относится к этому городу и считает себя стамбульским писателем. Ему хорошо известно, что именно здесь встречаются Восток и Запад, размышления об этом есть во всех его произведениях, не говоря уже о «Стамбуле». Совестливый и честный писатель отлично знает, чувствует кожей, к чему приводит процесс столкновения культур и цивилизаций, что произошло в Стамбуле, в Турции более века назад.

 

 

Напомним, в 2005 году правительство подало на Памука в суд из-за фразы в интервью швейцарской Das Magazin, где он говорил, что в Турции были убиты 30 тыс. курдов и 1 млн армян. Потом он сказал о геноциде армян 1915 г. в интервью ВВС. Вначале суд был отложен, а потом и вовсе отозван Минюстом Турции. В марте 2011 года суд все же приговорил Нобелевского лауреата к штрафу в 6 тысяч лир. Из-за постоянных угроз он на несколько лет уехал из страны. Последнее время живет в США и в Турции и на родине у него появился телохранитель. Недавно Орхан Памук приехал в Москву, где ему была вручена премия «Ясная Поляна». Нынешний приезд писателя совпал с острым кризисом между Востоком и Западом, Турцией и Нидерландами. Вряд ли дело только в политике. Это прежде всего цивилизационный кризис, уже знакомый миру по событиям более чем вековой давности. В этом контексте книги Орхана Памука, его «Стамбул», его размышления получают иное, более актуальное звучание.

“Хочу вернуться и быть в безопасности”

Из интервью «Газете.RU»

— Вы продолжаете жить в Cтамбуле, несмотря на все изменения, которые происходят внутри и снаружи. Вы когда-нибудь задумывались о том, чтобы уехать?

- Некоторое время тому назад я говорил определенные вещи об уничтожении армян. Тогда власти оказали на меня определенное давление, меня вызвали в суд, и мои друзья советовали мне: «Орхан, тебе стоит уехать из страны на пару лет». Тем более что одного из моих знакомых журналистов-армян в то время убили. И тогда я решил жить за границей настолько долго, насколько это возможно. Тогда же у меня появился телохранитель (и он есть до сих пор), который стал напоминанием об опасностях, которые подстерегают писателя в моей части света. Но в то время, лет десять тому назад, я постоянно думал: «Бог мой, я так хочу вернуться! Хочу вернуться и быть в безопасности».

В какой-то момент я вернулся на родину, и сейчас мне более или менее комфортно жить в Стамбуле. Тем не менее сейчас политическая ситуация вновь меняется, и мои друзья вновь рекомендуют мне уехать. Я не рад этому, и это примерно все, что я могу сказать на данный момент.

— В июле прошлого года, когда в Турции произошла попытка военного переворота, вас долго не было слышно. Расскажите, где застали вас эти события?

— Я был в Стамбуле. Наблюдал за событиями. Примерно в два ночи уже было ясно, что это попытка переворота, которая провалилась. И я был рад этому. Но одновременно я размышлял над тем, что теперь Эрдоган начнет чистки, которые могут коснуться всех нас. В течение последующих двух недель я наблюдал за людьми, которые выходили на улицы и выступали против переворота. Многие снимали видео и выкладывали в интернет. Параллельно без перерыва на меня сыпались запросы от СМИ: The New York Times, Frankfurter Allgemeine, от всех газет — «Памук, Памук, пожалуйста, напишите нам!» Но в то время я просто не понимал, что происходит.

Но в самой Турции был такой сильный запрос, что я был вынужден опубликовать заявление на турецком языке. В нем я сообщил, что выступаю против переворота и в то же время выступаю за демократическую Турцию и критикую Эрдогана. Потом прошел месяц. Знаете, нужно дать правительству некоторое время, чтобы оно приспособилось к новым реалиям. Уже после этого они начали сажать людей по тюрьмам. Не избежали этой участи в том числе и некоторые из моих друзей. Поэтому я встал на их защиту. Например, вступился за моего друга, писателя Ахмета Алтана. И я опубликовал в турецких газетах заявление в его поддержку, а также дал много интервью иностранной прессе.

Самое крупное изменение ситуации в Турции я почувствовал после конституционного референдума. Одно из крупнейших изданий страны сделало со мной интервью. На него было потрачено много сил. Мы долго согласовывали текст, вносили правки. Они задавали все новые уточняющие вопросы, я отвечал на них, высылал им новые ответы. И в конце концов оно не было опубликовано. Такая ситуация впервые случается со мной. Вот что происходит в Турции сейчас. Они задавали мне вопросы о турецкой политике. Я давал им честные ответы. И они не смогли их опубликовать.

 

Черно-белый Стамбул

Книги Памука – это попытка связать Восток и Запад, понять различия и сходства. Стремление к современному на Западе, но и тоска по прошлому на Востоке. Его родина, Турция, некогда возведенная из руин Османской империи, уже почти сотню лет упорно глядит на Запад, сменив арабский алфавит на латинские буквы, стремясь во всех отношениях стать частью Европы. Лишь в последние годы появился интерес к прошлому, к империи, которая исчезла после Первой мировой войны. У Орхана Памука этот интерес был всегда. Он несет в себе расщепленность, двойственность – и Восток, и Запад. Это - бремя, но, безусловно, и преимущество, и не в последнюю очередь – для его творчества.

С подросткового возраста он познавал литературные каноны Запада. Однако он не менее очарован и османским наследием. Он сравнивает себя с часами, которые были популярны, когда Турецкая Республика была совсем молодой: карманные часы с двумя циферблатами - арабские цифры, с одной стороны, римские – с другой. «Восточно-западные часы – вот кто я!» – бросает он с улыбкой.

Неторопливо и подробно, заставляя вспомнить не то арабскую вязь, не то европейские классические романы, Памук повествует о том, что жизнь в бывшей империи, вынужденной прокладывать свой путь в будущее, балансируя на зыбкой грани Востока и Запада, нереальна, воображена, измышлена. Поэтому люди, чья жизнь пришлась на эту эпоху, почти всегда не чувствуют себя самими собой. Им постоянно кажется, будто они упустили какую-то самую главную возможность, вот жизнь и потекла по чуждому руслу, поэтому каждый не то чего-то лишился, не то недобрал.

Почему все пошло не так, как предполагали младореформаторы? Почему на его родине, где еще совсем недавно большинство граждан связывало свое будущее с приверженностью к западным нормам жизни, год от года усиливаются антиевропейские настроения, приобретая такие масштабы, которых никто не мог ожидать? Что в сердцах турецкой интеллигенции порождает стыд за второсортность державы, сумевшей перенять у Запада не столько культуру, сколько блага материальной цивилизации? В этом литературными средствами Памук пытается разобраться.

Одна из причин видится ему в том, что в его стране процессы европеизации и постепенного исчезновения последних примет Османской империи совпали во времени, заняв едва ли не весь XX век. Турция для Орхана Памука, свидетеля разрушения «недостойного», но великого прошлого ради созидания «достойного», но обессмысленного настоящего - центральная тема конфликта, разъедающего душу неизбывной двойственностью, порождая ту самую печаль и ностальгию, которыми в его стране проникнуто все. Этой печалью его соотечественники платят по всем счетам: и за былое величие, и за безысходность, терзавшую их на протяжении ушедшего века. Печалью, проникающей во все поры, стоящей в воздухе, как пыль веков.

Читая один из его романов - «Стамбул: город воспоминаний», физически чувствуешь их гнетущую печаль. Она объединяет миллионы людей; все население огромного Стамбула. И бедных и богатых, и удачливых и неудачников, и европейцев и азиатов. В этой печали столичный Стамбул соединяется с провинциальным Карсом, и роль турецкого писателя, как ее понимает Орхан Памук, собственно, и заключается в том, чтобы суметь почувствовать и увидеть ее истоки в городских пейзажах и в моментальных картинках, выхваченных из потока жизни, похожей на кадры черно-белого фильма: Стамбул черно-белый, с покосившимися старыми домиками и пронзительными криками чаек. Стамбул, в котором туман смешивается с дымом и чувством поражения и утраты. Стамбул старых кладбищ, нищих и бродячих собак…

Орхан вспоминает одну фотографию, сделанную известным турецким фотографом, стамбульским армянином Ара Гюлером: «Эта фотография замечательно передает атмосферу вечерних черно-белых сумерек, которая и делает для меня Стамбул Стамбулом. …Мне в этой фотографии нравится ощущение сгущающихся сумерек и двое, идущие домой: за ними тянутся тени, и они словно ведут с собою в город ночь». Ощущение какой-то сюрреальной безысходности. Город для него навсегда остался черно-белым. Может именно поэтому Памук особо любит смотреть черно-белые фильмы, изучать старые гравюры и фотографии?

Стамбул Памука смотрит на себя чужими глазами, и он больше погружен в прошлое, чем в настоящее.

 

...В 1960-е годы, на которые пришлось детство Памука, Стамбул еще был застроен ветхими деревянными домами. Один за другим они благополучно сгорали: не то сами по себе, не то их поджигали. Строительный бум начался в 1970-х. Деревянные дома сгорели, их заменили бетонные небоскребы. Земля в окрестностях Босфора стремительно вздорожала, поскольку на свет явилось множество подрядчиков, в одночасье сорвавших сумасшедшие прибыли: результат не вполне законных, зато весьма эффективных сделок, заключенных на руинах былой империи. Турецкие европейцы окончательно закрепились в «европейских районах», бедняки - в «азиатских». Тогда эти выскочки-нувориши, втайне презираемые коммерческой аристократией предыдущей волны, искали темы, в которые можно вложиться. Вот старые дома и пылали как свечи - выбрасывали языки пламени в стамбульское небо.

Мегаполис разросся и поглотил окрестности. Бедняки, которые стекались сюда все эти годы, превратились в горожан. Сегодня они составляют большую часть стамбульцев, они и есть Стамбул.

Террор конца 1970-х; военный переворот 1980-го; а еще раньше, в 1955-м - волна погромов… Громили магазины и лавки граждан нетурецких национальностей: греков, армян, евреев. (Десятки тысяч греков были изгнаны из страны. - «НВ».) «Говорите по-турецки!» - лозунг турецкого плебса тех, не таких уж далеких, времен...

Памук рассуждает на тему разницы восприятия: то, что для Запада «падение Константинополя», для турок – «взятие Стамбула». Он довольно нейтрален в этом вопросе, то есть не говорит, что для него правильно. Но о чем он сожалеет, что Стамбул республиканского периода из-за усилившегося шовинизма перестал быть космополитичным городом, на улицах которого говорили на многих языках.

«Прошлое и будущее — не всегда прямая линия. Мой город сейчас меняется. Следующее поколение хочет разрушать и делать новое. Где этический, социальный и эстетический критерий для противостояния этому? Я много лет думаю об этом, но у меня пока нет ответа на этот вопрос». После он напишет: «Наша собственная значимость — вот проблема. Но вообще для этого есть музеи. Мы хотим что-то обозначить в своей жизни, сохранить. Это сложная проблема, имеющая отношение и к смерти, и к религии: в чем смысл жизни, что будет после меня? Художественная литература пишется об этом. В «Моих странных мыслях» я идентифицирую себя с моим героем Мевлютом. Приятно смотреть на мир его глазами. Я написал этот эпический, панорамный роман о 40 годах жизни Мевлюта в Стамбуле для таких ностальгирующих, как я…»

В молодости Памуку нравилось рисовать пароходы, идущие по Босфору. Он и теперь делает наброски, напоминающие прежние рисунки: лодки в Босфоре… Его ранит, когда турецкое правительство все крушит вокруг: «меняет форму лодок, платежи, разрушает парк и разбивает его в другом месте, не спрашивая нас»: «Мне есть дело до формы лодок в Стамбуле. Я скучаю по такси, старым улицам, музыке улиц. Но так трудно найти критерий: когда противиться переменам, а когда наслаждаться ими… Полгода провожу в Нью-Йорке, а когда возвращаюсь в Стамбул, то первое, что я вижу, — это моя библиотека, всякие турецкие штучки, особая атмосфера. Для меня Стамбул — это Босфор, глухие улочки — вот это все».

Для Памука европеизация - центральная и очень непростая тема. Собственно, это, надо отдать им должное, признавали и сами турки. Во всяком случае турецкие интеллектуалы. Для большинства из них европеизация всегда была актуальной, но вместе с тем болезненной проблемой.

В сборнике очерков и эссе «Другие цвета» Памук размышляет об этом неотступно, о чем бы, кажется, ни шла речь: о семье, творчестве, книгах европейских писателей, о которых отец рассказывал ему «так, как другие отцы рассказывают сыновьям о великих султанах и праведниках». Западные интеллектуалы, вроде Теофиля Готье и Андре Жида, потратили немало слов, разъясняя Европе, почему турки - не европейцы: тут и физические (расовые) особенности, и ужасные восточные костюмы. В таком костюме, по их мнению, любой будет выглядеть уродом. Поначалу турки обиделись, но потом подтянулись: переоделись в европейское платье, попытались изгнать из города бродячих собак, на которых традиционно задерживался критический взгляд гостей из Европы. С собаками, правда, до конца не довели: свезли на дальний остров, но от европейцев не скроешься. Пронюхали. Аттестовали варварством: мол, собачье гетто. Пришлось выпускать. (О стамбульских собаках снял короткометражку Серж Аветикян. Фильм получил приз на Каннском кинофестивале. - «НВ».)

Впрочем, Орхан Памук признает критику и не держит обид. Ему и самому не очень-то нравятся фески и своры бродячих собак. Возрождая в памяти руины разрушенной империи, он находит горькое удовольствие в словах Иосифа Бродского, который, по свидетельству Памука, мало что понял в турецкой жизни, но вынес ей приговор в своем знаменитом эссе: «Какое здесь все состарившееся! Не старое, старинное, древнее и даже не старомодное, а именно состарившееся!» («Путешествие в Стамбул»). Бродский намекает, что Стамбул потерял связь с миром, позабыл о прошлом великолепии и былых победах, превратившись в черно-белый, монотонный город, так и не дотянувший до Венеции. Против этого у Памука нет возражений.

Читая эссе Памука, его предисловия к классическим европейским романам XIX-XX веков, представленные в сборнике «Другие цвета», укрепляешься в мысли, что для их автора демаркационная линия между Азией и Европой проходит в первую очередь по литературе. Во всяком случае так было в прошлом: с одной стороны, неприязнь европейских писателей к Турции, с другой - безграничное восхищение турецких писателей Европой. В этом несоответствии Памук обнаруживает истоки своего нынешнего отношения к Западу, в котором смешаны «такие противоречивые понятия, как презрение и восхищение, любовь и ненависть, отвращение и влечение».

Его, турецкого интеллигента, похоже, скроенного по образцу достоевских мальчиков, чьими монологами он зачитывался в юности, терзает иная боль. До сих пор ему кажется, что роман «Бесы» написан «не о России XIX века, а о современной Турции, погрязшей в радикализме, порожденном насилием», и в этом он видит одно из последствий «европеизации» - ведь в его стране «именем Европы оправдывают применение силы, радикальные политические перемены и разрыв с вековыми традициями»…

Глубоко и подробно, с достоинством подлинного интеллигента, Орхан Памук обдумывает проблемы европеизации свой страны. Балансируя на самой грани, он, турецкий писатель, чувствующий себя западным интеллектуалом, «сохраняет сердце и для Востока, и для Запада», тем самым оставаясь верным своему собственному взгляду на жизнь. Не страшится говорить о том, что в бывшей евроазиатской империи «приверженность к Западу и чувство унижения имеют одинаковое происхождение», но эта боль не лечится ни победительностью, ни самовозвеличиванием: на этом пути не становятся собой. Это перенятая, но так и не осмысленная «европейскость». На чужой почве она, по логике Памука, становится постыдно плоской и одномерной. Лишь беспокойство человека, вынужденного существовать между Востоком и Западом, может возвратить жизни подлинный смысл - ее потерянную глубину: подспудные смыслы, пронизывающие и историю, и современность, неразличимые для глаз псевдоевропейцев.

Орхан Памук не отрекается от основополагающих принципов европейской цивилизации. Не призывает к отречению от комфорта и удобств, свойственных западному образу жизни. Он вообще ни к чему не призывает. Просто пишет о том, что, как ни бряцай своими личными успехами в попытках приблизиться к европейскому образу жизни, никуда не деться от того, что живешь в пространстве, принадлежащем Великому прошлому.

 

«Взгляд европейца»

Отрывки из книги «Стамбул. Город воспоминаний»

Рост турецкого патриотизма, совпавший по времени с активной европеизацией, еще больше осложнил эту и без того непростую дилемму. Всех до единого западных путешественников, приезжавших в Стамбул во второй половине XVIII и в XIX веке, интересовали следующие темы: гарем, невольничий рынок (Марк Твен, иронизируя, писал, что если бы большие американские газеты издавались в Стамбуле, то в разделах, посвященных коммерции, они непременно сообщали бы цены на только что поступивших на рынок черкесских и грузинских девушек и во всех подробностях описывали бы их стати), нищие на улицах, невообразимо огромные тюки на спинах носильщиков (в детстве я со страхом смотрел на этих бедолаг, бредущих по Галатскому мосту с возвышающимися на несколько метров пирамидами ящиков на спинах, дервишеские обители и положение женщин. Все это вызывало у европеизированных стамбульцев не менее критическое отношение. Однако если им случалось прочитать нелицеприятные рассуждения на эти темы у какого-нибудь знаменитого западного писателя, они чувствовали, что сердце их разбито, а национальная гордость — унижена.

И так продолжается до сих пор. Одна из причин, по которым этот порочный круг, где любовь переходит в ненависть, а ненависть — в любовь, никак не разомкнётся, заключается вот в чем: европеизированной турецкой интеллигенции очень хочется, чтобы лучшие западные писатели и влиятельные печатные органы обратили внимание на то, какие они, турецкие интеллигенты, европеизированные люди, и похвалили их за это; а эти самые писатели (например Пьер Лоти) в свою очередь не скрывают, что любят Стамбул и турок именно за то, что Стамбул не похож на западные города, а турки — на западных людей, за то, что Турция не превращается в европейскую страну, а остается «экзотическим Востоком». Пьер Лоти критикует стамбульцев за увлечение европеизацией и утрату национальной идентичности, а между тем читают и любят его в Турции лишь представители европеизированного меньшинства. Однако в случае возникновения каких-нибудь внешнеполитических проблем стамбульские интеллигенты обретают ту же самую любовь ко всему «исконно турецкому», которой пропитаны довольно-таки слащавые «экзотические» романы Лоти и его статьи.

В воспоминаниях Андре Жида о поездке по Турции в 1914 году нет и следа этой умильной «туркофилии», столь целительной для наших душ. Напротив, он открыто говорит, что турки ему не нравятся, причем, говоря о турках, он использует не слово «народ», а потихоньку входившее в то время в моду слово «раса». Их одежда ужасна, пишет он, но другой эта раса и не заслуживает. Через год после того, как статья, в которой Жид издевается над турецким национальным костюмом, была опубликована в виде книги, Ататюрк провел реформу одежды — иначе говоря, запретил ношение какой бы то ни было одежды, кроме западной.

 

Прошлое в ореоле экзотики

В годы моего детства и юности Стамбул стремительно утрачивал свой космополитический облик. Готье (и не он один) свидетельствует, что за сто лет до моего рождения на улицах города звучала турецкая, греческая, армянская, итальянская, французская и английская речь (ему следовало бы упомянуть, что последние два языка были распространены меньше, чем ладино, средневековый язык евреев, бежавших из Испании от преследований инквизиции). Узнав, что многие живущие в этом вавилонском столпотворении люди свободно говорят на нескольких языках, Готье, знавший, как истый француз, только свой родной язык, почувствовал себя немного пристыженным. Меры по отуречиванию Стамбула, предпринятые государством после установления республики (их можно было бы назвать завершением взятия Константинополя или своего рода этнической чисткой), способствовали исчезновению этих языков из обихода. Помню, в детстве, стоило кому-нибудь громко заговорить на улице по-гречески или по-армянски (курды предпочитали на людях вовсе не разговаривать на своем языке), как на них тут же шикали: «Граждане, говорите по-турецки!» Те же слова были написаны на развешанных повсюду плакатах.

Мой интерес к путевым заметкам западных путешественников, какими бы недостоверными они порой ни были, объясняется не только упоминавшейся любовью-ненавистью и желанием прочитать о своем городе что-нибудь обидное или, наоборот, одобрительное. Дело в том, что, если не принимать в расчет официальные документы и статьи горстки журналистов, упрекавших горожан за неправильное поведение на улицах, сами стамбульцы практически ничего не писали о Стамбуле вплоть до начала XX века. Дать портрет живого города, передать его атмосферу, его дыхание, уловить все подробности его повседневной жизни может только литература — но на протяжении нескольких столетий литературные произведения о Стамбуле выходили лишь из-под пера иностранцев. Чтобы узнать, как выглядели улицы города и какие костюмы носили его обитатели в 50-е годы XIX века, нужно обратиться к фотографиям дю Кампа и гравюрам западных художников; точно так же, если мне хочется узнать, что происходило сто, двести, четыреста лет назад на улицах и площадях, где прошла вся моя жизнь, какая площадь раньше была полем и какой пустырь раньше был площадью, окруженной величественными колоннадами, если я хочу иметь представление о жизни тех далеких времен, ответы на свои вопросы (если, конечно, я не готов провести многие годы в лабиринтах османских архивов) я могу найти только у западных писателей. Они же в большинстве своем интересовались лишь экзотическим и живописным.

Но мои личные воспоминания, равно как воспоминания других стамбульских писателей и их читателей, должно быть, в чем-то похожи на воспоминания обитателей всех остальных незападных городов мира. Европеизация, неизбежная подгонка под западный стандарт уравняли нас всех. А каким представлялся родной город предыдущим поколениям людей, живших в Стамбуле, мы не знаем, потому что они не оставили нам воспоминаний. За них это сделали иностранцы.

Возможно, поэтому я порой читаю записки иностранцев не как пересказ чьих-то экзотических грез, а так, словно это мои собственные воспоминания. В особенности мне нравится находить у западных писателей указания на какие-нибудь особенности стамбульской жизни, которые я, оказывается, и сам подметил, да только не понял этого, потому что никто из здесь живущих таких вещей не замечает. Например, у Кнута Гамсуна я читаю о том, как легонько покачивался под тяжестью повозок Галатский мост моих детских лет, установленный на баржах, а у Ганса Христиана Андерсена нахожу слова о «темных» кладбищенских кипарисах. Привычка смотреть на Стамбул глазами чужака доставляет мне немалое удовольствие, не говоря уже о том, что она служит необходимым противовесом слепому патриотизму и стремлению «быть как все».

 

Если смотреть на город то с одной точки зрения, то с другой, убеждаю я сам себя, легче сохранить живую связь с ним. Иногда я говорю себе, что совсем перестал выходить из дома, перестал даже искать терпеливо ждущего меня другого Орхана — не окостенеет ли от такой неподвижной жизни мой мозг? А если жить все время в одном и том же городе и быть до такой степени к нему привязанным — не приведет ли это в конце концов к потере всякого к нему интереса? В такие моменты я утешаюсь, говоря себе, что чтение книг иностранных путешественников придало моему взгляду на Стамбул некоторую отстраненность. Порой, когда я читаю о чем-то, что до сих пор осталось неизменным — об облике некоторых больших и малых улиц, о разрушающихся, но никак не рушащихся деревянных домах, об уличных торговцах, о пустырях и о печали, — мне кажется, что передо мной не записки иностранца, а мои собственные воспоминания.

Пусть западные писатели наводняли свои сочинения о Стамбуле собственными измышлениями и фантазиями на восточные темы — стамбульцам вреда от этого не было никакого, ведь наша страна никогда не была колонией Запада. Если, к примеру, я читаю у Готье, что турки, в противоположность любящим лить слезы французам, не плачут, когда пожар уничтожает их дома, а встречают беду со спокойным достоинством, поскольку они все фаталисты, я могу с ним совершенно не соглашаться, однако не чувствую, что со мной поступили несправедливо. А вот французский читатель, приняв слова Готье за чистую монету, думаю, не сможет понять, почему же за сто пятьдесят лет стамбульцы так и не смогли превозмочь свою печаль.

Грустно другое — осознавать, что немало особенностей стамбульской жизни, подмеченных и с некоторыми преувеличениями описанных западными путешественниками, многие из которых были блестяще одаренными писателями, исчезли вскоре после того, как были подмечены и описаны. Ведь западные писатели любили писать об «экзотическом», обо всем том, что делало Стамбул непохожим на европейский город; наши же европеизаторы, стремящиеся переделать город в соответствии со своими идеями, рассматривали эти особенности, традиции, институты как препятствие и стремились как можно скорее их уничтожить. Вот небольшой список утраченного.

Одно из них — собачьи стаи, все еще бродящие по стамбульским улочкам, в стороне от людных проспектов. Махмуд II, уничтоживший янычарское войско, поскольку оно не желало подчиняться военной дисциплине западного образца, вознамерился после этого покончить и с бродячими собаками, однако тут его ждал конфуз. В конце 70-х годов XIX века, вскоре после того, как краткий период конституционной монархии сменился режимом неограниченной власти султана Абдул-Хамида, была предпринята еще одна попытка «реформы» в этом направлении. Ее осуществление поручили цыганам, которые изловили всех собак и перевезли их на Сивриаду, однако тем удалось убежать из ссылки и триумфально вернуться в Стамбул. Возможно, это им удалось потому, что французы, считавшие собачьи стаи, бродящие по всему городу, экзотическим явлением, восприняли попытку перевезти их всех разом на один остров как мероприятие еще более экзотическое и немало над ним поиздевались (даже Сартр многие годы спустя в романе «Век разума» отпустил шутку по этому поводу).

Экзотичность собачьих стай не ускользнула от внимания Макса Фрухтермана, стамбульского издателя почтовых открыток. В серии открыток с видами города, печатавшейся в конце XIX — начале XX веков, им отведено место наряду с дервишами, кладбищами и мечетями.

Подготовила Кари АМИРХАНЯН

(С сокращениями)

На снимках: продавец каштанов; мост Галата; трамвай на улице Исктикляль - символ Стамбула и любимое место туристов.

.
Новости
Арменпресс, Панорама, Арминфо, Новости-Армения, Regnum

Серж Саргсян принял участие в работе съезда Европейской народной партии

 
Кратер Гарни: символ Армении на Марсе

 
Арпине Ованнисян избрана вице-председателем ПАСЕ

 
“Левые” стройки будут штрафовать

 
Роковой маршрут

 
Днем +37+38

 
Водители такси основали свою партию

 
Скончался, получив ожоги от обнаженного кабеля

 
Стрельба у “Пончик-Мончик”

 
Десятки тысяч наших людей балуются “травкой” и гашишем

 
Страны и нравы

Индийскую деревню назвали в честь Трампа ради выгребных ям

 
Михалков назвал причины отказа от съемок в Турции и Иране

 
Фильм-диалог Гоар Вартанян о советской разведке

 
Азнавуру установят звезду в Голливуде

 
Ким Кардашян - владелица часов Жаклин Кеннеди

 
Умер отец Жозе Моуринью – бывший вратарь и тренер

 
Этуш госпитализирован в тяжелом состоянии

 
Останки Сальвадора Дали эксгумируют

 
2000 вопросов Генриху Мхитаряну

 
На Бродвее ставят мюзикл о легендарной певице и актрисе Шер

 
Мария Захарова не только пляшет, но и поет

 
Британский семейный дуэт в жюри “Золотого абрикоса”