Сейчас на сайте
Сейчас на сайте находятся:
 495 гостей 
В Номере // ЛИЦА // Оазис Варпета

Оазис Варпета

Архив

Исполнилось 135 лет со дня рождения Варпета Мартироса САРЬЯНА — крупнейшего армянского художника ХХ века. Он из тех немногих, кто открыл новые пути и перспективы национальной культуры. В 1921 году Сарьян по приглашению Совнаркома переехал жить в Армению и навсегда связал себя с родной землей. В начале 30-х годов по решению правительства для художника был построен отдельный дом с мастерской — явление по тем временам невиданное (да и в последующие годы тоже).

 

В 1963 году правительство вынесло решение о создании музея Мартироса Сарьяна, народного художника СССР. Проект был сделан Марком Григоряном, который к дому Варпета, некогда спроектированному А.Таманяном, далеко не лучшим образом приделал экспозиционные залы. Получилось так себе: тесно и без всякой перспективы. И крайне некачественно. Инициаторы, архитектор и строители, казалось, совершенно не думали о том, что строят музей крупнейшего художника. Музей был открыт в 1967 году и сразу же стал одним из главных центров притяжения армянского мира. Прошло время. Несколько лет назад в Музее Варпета был проведен капремонт в рамках программы LINCY, но опять-таки многие проблемы не решились. В 2013 году наконец началась фундаментальная реконструкция: все здание пришлось укреплять, надстроен этаж и т.д. В результате значительно увеличилась экспозиционная площадь, появились необходимые служебные и технические комнаты. Строительные и отделочные работы завершены, сейчас осуществляются работы, связанные с будущей экспозицией, оформлением и пр. Впрочем, восстановить ауру этого знакового места — сарьяновского дома и его любимого сада — уже не удастся. Когда-то художник просил так построить и ориентировать дом, чтобы он видел в перспективе Арарат — эти времена давно отошли в прошлое. Да что там Арарат, когда вокруг еще в шестидесятые годы абы как поставили огромные безликие стандартные дома. Оазис Варпета сжался до минимума.
Предлагаем воспоминания о доме-оазисе внучки Варпета Катаринэ Сарьян. Она училась в балетном училище им.А.Вагановой, много лет танцевала у Леонида Якобсона, была солисткой Театра им.А.Спендиарова. Позже окончила театроведческое отделение ГИТИСа. Более полутора десятилетий с мужем — танцовщиком Сергеем Петросяном — живет в Канаде, где супруги работают со своей труппой. Свои воспоминания о великом деде, о замечательном доме Варпета Катаринэ Сарьян обратила в недавно вышедшую книгу “Экспозиция. Воспоминания-картины”, написанную с юмором, очень живо и правдиво.

ДОМ, ОСТАВШИЙСЯ
НА КАРТИНЕ И В СНАХ

Дом художника был архитектурной миниатюрой Александра Таманяна, великого зодчего, создавшего облик столицы Армении. По просьбе дедушки дом был обращен к Арарату и церкви Сурб Зоравор (Святой Богородицы).
Приходилось много слышать, как дружно и с какой любовью его строили. Было это в начале 30-х. Рядом с мастерами каменотесами всегда можно было видеть друзей нашей семьи, родственников и знакомых. Помогали, чем могли. Такой вариант подсобной рабочей силы вносил в процесс строительства особую энергетику.
Вместе с братом Ваней дедушка приходил сюда почти каждый день. Большое количество зарисовок, портретные наброски работающих, картина, изображающая один из важнейших этапов — возведение второго этажа — все свидетельствовало о том, с каким трепетным чувством относился дедушка к происходящему на его глазах рождению дома.
И наконец большая картина завершенного здания. Это останется единственным изображением, сохранившим то, что было задумано Таманяном.
Именно в таком виде дом просуществовал более четверти века. Описывая самые первые впечатления и воспоминания, я его вижу таким, каким он был к концу 40-х — началу 50-х. Тот дом был для меня и для моего брата олицетворением счастливой семьи и счастливого детства. Располагалось это “счастье” по адресу: проспект Ленина, 2-й тупик, дом N 6.
Со стороны дом выглядел довольно монументально. На самом деле это были всего три комнаты на первом этаже и одна — на втором, рядом с мастерской. Очень выручали два больших балкона на первом этаже. Один в виде открытой террасы со стороны парадного входа, другой как наполовину застекленная веранда на противоположной стороне дома.
Учитывая, что семья состояла из восьми человек, а в те годы на втором этаже жила еще и семья дедушкиного племянника Григория, это была все же довольно ограниченная площадь.
Мы с братом Рубеном спали на раскладушках в спальне дедушки и бабушки. У дяди Сарика, много работавшего по ночам, вроде имелся свой кабинет, но и ему приходилось тесниться, когда из Москвы приезжали папа с мамой. Обычно это бывало летом, и он перебирался на крытую веранду, куда временно ставили небольшой стол для работы.
В столовой на большом диване спала дедушкина сестра — наша любимая бабульчик. Тоже частенько перебиралась на веранду. В большой же комнате размещались обычно приезжавшие из Ростова родственники. Так что помимо дивана здесь приходилось использовать раскладушки.
Дядю Ваню, дедушкиного старшего брата, который жил в нашем доме, я не помню. Он умер в 46-м, когда мне был всего годик. Уже позже из разговоров взрослых я узнала, что дядя Ваня взял на себя все тяготы большой семьи после смерти отца и именно благодаря ему дедушка получил возможность учиться в Москве. Семьей он так и не обзавелся. Когда наш дом был отстроен, дедушка настоял на том, чтобы брат навсегда остался жить здесь.
Другого дедушкиного брата — Сероба, я запомнила человеком озабоченным и мало разговорчивым. Он заходил навещать брата, сестру и своего сына Гришу. Чуть прихрамывал и опирался на палку, которая вызывала у меня определенные опасения. Наверно, потому, что по моим понятиям, дядя Сероб был мрачноват. Позже я узнала, что творилось в душе человека, которому в самые суровые годы надо было прокормить и поднять на ноги шесть душ детей. И ведь поднял. И в люди вывел.
В крошечной, не более 12-ти метров комнате рядом с мастерской жила семья сына дяди Сероба. Сам дядя Гриша, его жена — тетя Маня, теща Екатерина Степановна и сын Христик, чуть постарше меня. Жить на таком крошечном пространстве, по сегодняшним меркам, ненормально. Но именно сюда я забегала особенно часто и всегда видела только добрые и улыбчивые лица. Дядя Гриша вообще был большим балагуром и мне казалось, что шутит он постоянно.
Во дворе в не очень-то благоустроенных глинобитных домиках жила семья еще одного дедушкиного племянника — Габриеля, сына его сестры Анны. Я больше привыкла называть его так, как обращалась к нему моя бабуля. А она звала его Гавриком. Для меня он был, конечно, дядей Гавриком.
В наше время трудно представить, что такое количество людей, пусть и близких родственников, жили не просто дружно. Мы жили по-доброму. Вспоминаются слова из популярной советской песни: “И жили мы по-доброму, и было так легко”. Вот это по-доброму и было самым главным.
В нашем дворе происходили потрясающие застолья. Обычно летом. Потому что даже в большой комнате мы не поместились бы. Под абрикосовыми деревьями ставились длинные скамейки. Ведь могли подойти не только близкие родственники, но и друзья папы и дяди Сарика. Стол ломился от стряпни хозяек двора. Дружное “Ура!” сопровождало появление братьев Заргарянов — Генриха и Степы, тащивших огромную кастрюлю с кюфтой. Такую кюфту, какую делала их мама — тетя Эмма, в Ереване мало кто умел делать.
Веселье при таких застольях накрывало волной все близлежащие сады. Без всяких динамиков смех дяди Сарика был слышен так далеко, что опоздавшие шутили: “Даже не зная адреса, дом Сарьяна можно найти, идя навстречу смеху”.

САД ХУДОЖНИКА
До начала 60-х этот участок земли был укрыт от людских глаз, хотя располагался в самом центре Еревана, в пяти минутах ходьбы от оперного театра. Может, поэтому попадающие сюда через узкие кривые проулочки испытывали чувство изумления. Это хорошо знакомо тем, кто бывал на Востоке. Там очень много таких потаенных, чудесных мест.
...Вы идете по пыльной, узкой улочке, лишенной какой-либо растительности, а раскаленное солнце в зените лишает малейшего шанса найти участок тени. И вдруг в высоченной стене открывается совсем неприметная дверца и вас приглашают войти. Вы попадаете в сказку — в волшебный сад с диковинными деревьями и цветами. Здесь обязательно бьет фонтан, под струями которого трепещут брошенные в воду лепестки роз. Контраст, отделяющий тот мир, из которого вы пришли, и мир, куда попали, приводит в состояние экстатического восторга. Сад Сарьяна был сродни такой волшебной восточной сказке. Для художника это была воплотившаяся мечта с запахом цветущего миндаля и симфонией красок от фиолетового буйства персидской сирени до пурпурных всплесков алых роз.
С садом связан большой пласт творчества мастера. Здесь он рисовал так много, что казалось, нет уголка, дерева или растения, которые не обрели бы свое живописное воплощение. Отношение к деревьям как к живым существам, украшающим нашу землю, выражалось еще и в том, что он рисовал их преображение и изменение в разные времена года. Одно и то же абрикосовое дерево: на одном холсте оно во всем великолепии весеннего цветения, на другом раскинуло тенистый шатер от летнего зноя, на третьем — с пожелтевшей осенней листвой.
А еще для Сарьяна было очень важно состояние гармонии между садом и его семьей. Это гармоничное и естественное слияние человека и природы можно видеть на большинстве картин художника, где изображен наш сад. Где-то это просто маленькие фигурки, мелькающие среди деревьев и зелени, а есть и наши портреты, выполненные прямо в саду.
Мы с Рубеном были органичной частью этого сада-мечты. И в этой мечте прошло все наше детство.
Совсем маленькими мы знали, что первыми весной цветут миндаль и кизил. Цветущий кизил напоминал большое желтое облако, опустившееся на землю. Это впечатление создавалось шарообразной формой подстриженного дерева-кустарника. Очень часто оба этих ранних цветения подвергались большим испытаниям — либо снова ударяли морозы, либо выпадал снег, сливаясь с белыми лепестками миндаля. Это были наши первые переживания, связанные с садом.
А вот когда расцветали абрикосы и чуть позже персики, дедушка выходил во двор с мольбертом. Почти каждую весну хоть маленький этюд запечатлевал эту бело-розовую сказку.
Все фрукты мы с Рубеном ели прямо на деревьях. Забираться на них научились очень рано. Первой поспевала тута. В саду это было самое высокое дерево. С верхних веток можно было увидеть и церковь, и сад соседей Агалянов, и мастерскую скульптора Урарту. Объедались тутой, не слезая с дерева. Для всех остальных туту сбивали колотушкой. Взрослые держали большое холщовое полотно, куда градом сыпались спелые ягоды.
Тутовое дерево стало причиной появления в нашем саду удивительных существ. Однажды принесли большую картонную коробку с дырочками. В ней что-то загадочно шуршало. Это были гусеницы шелкопряда. Потом их извлекли и разместили на плоских емкостях с бортами, чтобы они не уползли. Маленький зооуголок разместился на летней веранде. Нам с Рубеном поручили их кормить тутовыми листьями.
Наконец состоялось долгожданное событие — они начали плести коконы. За этим можно было наблюдать часами. Все взрослые были заняты своими делами и не могли разделить наши восторги. Только дедушка задерживался рядом с нами и тихо рассказывал об этом необыкновенном процессе. Мы тоже разговаривали шепотом, потому что дедушка нам сказал, что шум плохо подействует на гусениц, и они перестанут плести коконы. А это приведет их к гибели. Дедушка уверял, что, замуровав себя в коконе, гусеницы превращаются в “куколок, а позже оттуда выпархивают бабочки. Я относилась к этому с большим недоверием, не очень представляя, как из глухо постукивающих куколок может образоваться бабочка. А уж как это мягкое и нежное создание может вылететь из кокона, было совсем непонятно. Я поделилась с дедушкой своими сомнениями. “Природа — самая главная волшебница в мире. Чем больше будете ее узнавать, тем больше будете изумляться”. Дедушка говорил это уже не в первый раз.
После туты поспевала черешня. Особая привлекательность этого дерева была в том, что ее ветви раскинулись над обеденным столом, стоящем на открытой террасе. Все теплое время года мы ели здесь. Десерт в виде больших, темно-вишневых ягод можно было срывать прямо руками.
Через пару недель наступала очередь урожая абрикосов. Так как деревьев было много и разных сортов, то поспевали они поочередно: сперва — шалах, потом — арджанабад, а последним — белый сорт, из которого получалось дивное варенье. Почти одновременно с абрикосами созревали вишня и сливы.
Королевский ренклод рос рядом с оградой, так что плодами дерева пользовались не только мы. Осенний урожай начинался с инжира. Потом наступала очередь орехов, кизила и гранатов. Последней поспевала айва. Ранней зимой ее плоды встречали первый снег на ветках.
В саду не было только двух сортов плодовых деревьев — пшата и унапа. Унап казался более интересным, потому что рос во дворе Агалянов. Я напрашивалась к ним полакомиться. Меня всегда приветливо принимали, особенно тетя Соня. Да еще давали целую тарелку для домашних. Особую слабость к унапу питала бабушка. Однажды я набралась храбрости и выпросила у соседей саженцы. Деревья у нас прекрасно привились.
Виноградник был особой привязанностью и гордостью дедушки. Он нас знакомил с разными сортами, чтобы мы разбирались, какие из них зреют первыми. У каждого члена семьи был свой любимый сорт. Мы с Рубеном обожали мускат, бабушка и дядя Сарик предпочитали хачабаш, бабуля любила темно-синий сорт с небольшой кислинкой, а гостям обычно подавали кишмиш. И хотя дедушка не особенно выделял какой-либо сорт, я замечала, что мускат он ел с особым наслаждением.
За всем этим плодовым “царством” ухаживал Гагик. Садовник милостью божьей. Без обучения на биофаках он проделывал такие селекционные эксперименты, что приходящие профессора ботаники не могли поверить, что такое возможно на интуитивном уровне. Среди диковинок сада были куст сирени с привитыми шестью разновидностями и абрикосовое дерево, на котором в разное время поспевали три разных сорта. Гагик долго колдовал над чем-то особенным. И наконец ему удалось вывести сорт персико-сливы, который спустя много лет я встретила под названием нектарин. А что касается аромата при варке клубничного варенья, то он держался в доме и вокруг него больше суток.
И все эти чудеса творил человек маленького росточка, снующий по саду в перешитой фронтовой форме, которую его жена выкрасила в черный цвет. Он походил на сказочного гнома, то скрывающегося, то выныривающего из густых виноградных кустов.
“А вот и она!” — громко восклицал он, поднимая над головой большую черепаху. Мы с радостным визгом устремлялись в его сторону. Черепаха была особенная. Само ее появление у нас было фантастическим. Ведь никаких зоомагазинов в Ереване тогда не было. Так что живых черепах можно было увидеть только в зоопарке. Вот оттуда она к нам и попала. Когда зоопарк смыло памятным наводнением. В те дни ереванцы обнаруживали на улицах немало диковинных животных.
Черепаха жила в винограднике, зарываясь зимой в мягкую землю. Ранней весной, с появлением первой травы, которой она и питалась, она выползала на солнышко еще до цветения деревьев. А когда трава разрасталась, отыскать ее было не очень просто. Зная это, Гагик устраивал нам целый спектакль по ее обнаружению.
Ближе к заходу солнца у нас был особый ритуал. Мы должны были отловить самого крупного кузнечика. А наши кузнечики были песчаного цвета (в отличие от зеленых из популярной позже детской песенки). Наконец это нам удавалось, и мы неслись через весь виноградник, перепрыгивая все ступеньки сада, балкона и двух пролетов лестницы, ведущей в мастерскую дедушки. Если он работал, то оставлял все на несколько минут и присоединялся к нам. Вместе мы выходили на балкон. И тут начиналось самое главное действо — я разжимала кулачок и подбрасывала кузнечика высоко-высоко. Весь эффект заключался в том, что у него были красные подкрылья. И это серое, невзрачное создание, которое пару минут назад сидело на земле, сливаясь с ней по цвету, вдруг вспыхивало маленьким факелом. Живой фейерверк на фоне заходящего солнца длился всего несколько секунд, но надо было видеть нашу троицу. Это был восторг трех “детей”. Громкое “Ура!” разносилось над нашим садом.

ОЗОРНОЙ ДИССИДЕНТ
Дом Сарьяна на новооткрытой улице числился по адресу — Московская, 41. Он стал причиной того, что улицу, в связи с визитами высоких гостей, иногда перекрывали. Мероприятия сопровождались вполне понятным возмущением жителей квартала, лишенных возможности нормально передвигаться. Нам это тоже не нравилось. Помимо неудобств, семья делалась мишенью для высказываний, подчас в довольно крепких выражениях. А ведь в ритуале по обслуживанию сильных мира сего, мы были всего лишь пешками.
В дни визитов наш двор с раннего утра подвергался тщательному осмотру. Заглядывали во все чуланчики и сараи. Это выглядело довольно комично. Проверки носили формальный характер. Если бы кто-нибудь замыслил организовать в нашем доме теракт, такая проверка ничего бы не выявила.
После мер по обеспечению безопасности начиналось долгое и томительное ожидание. Не помню случая, чтобы высокие гости подъехали вовремя. Надо полагать, для дезориентации все тех же призрачных террористов. Наконец, рев десятков сирен машин сопровождения, слышных уже с улицы Баграмяна, извещал о приближении правительственного кортежа.
Опишу лишь один, но самый памятный визит для всех, кто так или иначе стал его очевидцем — визит А.Н.Косыгина.
Косыгин переступает порог большой комнаты, и они с дедом идут навстречу друг другу. Жужжат кинокамеры. То и дело ослепляют вспышки фотоаппаратов. Не знаю, насколько может быть естественной беседа под наведенными объективами и прилаженными микрофонами, но начинать было надо.
Дедушка, как полагается хозяину дома, приветствует гостя, и говорит, что рад его видеть в Армении. Все рассаживаются за большим столом, и слово берет Косыгин. Он красиво начинает беседу с русско-армянских связях, с того, что рождение Сарьяна в России — одно из свидетельств тесного переплетения судьбы двух народов. Потом настает очередь деда, который спрашивает Косыгина о его месте рождения. Ответ Косыгина: “В Ленинграде” — становится началом непредсказуемого поворота беседы. Сарьян спрашивает: “Простите, в каком году Вы родились?” Ответ: “В 1904-м”.
“Ну, какой же Ленинград! Тогда это был Санкт-Петербург! Вам что, не разрешают даже упоминать это название?”
На несколько секунд воцаряется гробовое молчание. Микрофоны тут же отключают. Выйти достойно из создавшегося положения решает Косыгин. Он не открещивается от Санкт-Петербурга, но говорит, что название Ленинград употребляется настолько часто, что он его использует автоматически. Дедушка, обрадованный таким пониманием, почувствовав себя совсем раскованным, задает убийственный по тем временам вопрос: “Не считаете ли Вы, что переименование города было ошибочным? Ведь строил его все-таки Петр?”
На этот раз вытягивается лицо у Косыгина. Заметив это, дедушка решает примирительно закрыть тему. “Именем Ленина надо было назвать совсем новый, заново отстроенный город”. Дальше беседа остается в “рамках”, но микрофоны так и не включают. На всякий случай...
Визиты высоких гостей были для семьи чреваты еще одним испытанием. По распоряжению сверху, гостей полагалось одаривать. Желательно картиной с видом на Арарат.
“Это для Вас”, — Сарьян протягивает картину с изображением библейской горы.
“О, какое чудо, Арарат! Чем же я мог бы Вас отблагодарить?” — спрашивает Косыгин.
“Я дарю Вам Арарат на картине, а Вы могли бы его вернуть Армении в действительности”.
В театральной постановке здесь прозвучало бы: “Молчание. Занавес падает”.
На следующий день в прессе появилась скупая информация о встрече дедушки с Косыгиным. Вот фотоматериал был обширным...
В наши дни все это звучит не актуально. СССР распался. Ленинград переименовали. Но в середине 60-х за подобное вольномыслие полагалась расплата. Тем, кто помоложе — сумасшедший дом или зона, как Иосифу Бродскому. Именитые лишались Родины и выдворялись из страны (Солженицын, Ростропович с Вишневской, Любимов). Сахаров, как “объект” государственной тайны, был отправлен в ссылку под наблюдением.
Позже я думала, неужели их останавливал возраст дедушки? После встречи с Косыгиным могло быть его распоряжение — не трогать старика. А в других случаях?
Правда, пакостили по-своему. Хорошо помню, как дом ходил ходуном от возмущения по поводу “открытого письма”, якобы написанного дедушкой. Те, кто хоть раз в жизни разговаривал с дедушкой, понимали, что письмо в центральную прессу и Сарьян — несовместимые понятия. Письмо касалось войны во Вьетнаме. Конечно, про войну дедушка слышал и читал в газетах. Но не более того. А тут еще не только про войну, а про то, что он, Сарьян, гневно осуждает писателя Джона Стейнбека, который где-то “не так” высказался по поводу этой войны.
Чтобы придать возмущению Сарьяна большую достоверность, описывалась их встреча в Ереване. Концовка письма была просто дикой: дедушка, оказывается, сожалеет, что, рисуя Стейнбека, не оказался достаточно прозорлив и не разглядел в нем во время сеанса поборника “милитаристских устремлений США”.
Дедушку мы, конечно, оградили от ознакомления с “его” письмом. Наивные попытки бабушки какими-то звонками добиться опровержения были немедленно пресечены. Когда она пригрозила разоблачением этой подлости в среде многочисленных знакомых и родственников, по телефону ей сказали всего пару слов: “Не советуем. У вас большая семья...” И столько было в этой фразе зловещего смысла, что бабушка глубоко задумалась и постаралась к этой теме более не возвращаться. Ну а дедушка оставался в неведении и при каждом удобном случае опять говорил то, что не полагалось.
У молоденькой журналистки, пришедшей брать у Сарьяна интервью, было редакционное задание: выяснить, как художник относится к тем безобразиям, которые чинит культурная революция в Китае по отношению к представителям творческих профессий. Для придания нужного настроя, журналистка описала жуткую расправу с лауреатом первого международного конкурса Чайковского — Лю Шикунем. Пианисту перебили кисти рук. Дедушка немного помолчал, а потом сказал, что китайцы, решившие строить социализм, идут нашим путем. И рассказал, как кромсали тело одной из самых красивых актрис страны в ее собственной квартире (историю Зинаиды Райх дедушка знал уже в 40-е годы от Лили Брик). “Так что китайцы идут по нашим кровавым следам”. Состояние журналистки было незавидным. Она растерялась, и дедушка решил, что она не знает, о ком идет речь. “Я совсем не учел, что ваше поколение может не знать о такой актрисе. Она была женой великого режиссера Мейерхольда. Тоже, между прочим, перед смертью в застенках подвергся чудовищным пыткам”.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ
Музей отстроили, и осенью 1967 года состоялось его торжественное открытие. Но принятое правительством решение осуществить не удалось. Дома-музея не получилось. Это была просто трехэтажная картинная галерея. Пожив в дворовом флигеле, дедушка, едва дождавшись окончания строительства жилой части, обратился к правительству с просьбой о возвращении в свой дом. Ему пошли навстречу. Уважили... “Пусть пока поживет. Жила же столько лет в доме-музее вдова поэта — Ольга Туманян с дочерьми”.
Возвращение домой было и радостным и грустным. Старики радовались, что наконец вернулись. А вот то, что они застали — удручало.
С трудом можно представить, что в музее Чехова или Васнецова изменили бы весь интерьер, окружавший этих людей при жизни, а вместо дореволюционной мебели появились бы образцы топорной продукции советских фабрик. С Сарьяном так поступить оказалось возможным. Посмотрели государственные мужи на нашу убогую мебель и решили, что экспонировать такое — позор для республики.
И потом — какой может быть священный трепет к обшарпанному креслу, когда Сарьян — в-о-о-н он, ходит по двору, живой и вроде здоровый. “Ну и что, что в этом кресле позировали выдающиеся люди ХХ века?”
Если бы не развешанные картины и старые настенные часы, в комнатах не осталось бы ни одного предмета, напоминающего о жизни Сарьяна в этом доме. Все вынесенное и утерянное сменила казенная мебель, сделанная по спецзаказу на местной фабрике. Спецзаказ заключался в том, что решили сохранить хотя бы видимость внешних размеров большого обеденного стола и дивана. Они действительно выглядели нестандартно. Вся новая мебель была с овальными бляшками инвентаризационных номерков.
Вместо красивой хрустальной люстры с потолка свисало нечто, что хорошо вписывается в отчетную строку под определением — осветительный прибор. И в самом деле, не стали бы уборщицы госучреждения возиться с какой-то люстрой.
...Когда-то это был целый ритуал. На обеденный стол ставилось несколько тазов с теплой водой. Погруженные в воду хрусталики, очищались от пыли, а высохнув на льняных полотенцах, обретали магический блеск. Вспыхивая вечером, этот блеск озарял лица и картины на стенах тысячами маленьких радуг...
Старики приходили в себя очень долго. После первого шока можно было наблюдать их неприятие окружающей обстановки.
Бабуля, пытаясь выдвинуть заедающие ящики или плотно закрыть дверцы новых шкафов, сникала на глазах. Бабушка, выяснив, что новый стол можно раздвинуть только с бригадой отборных молодцов, пришла в ужас. Она, бедненькая, никак не понимала, что раздвигать его как раз и не предполагалось. Действительно — зачем в музее раздвигать стол?
Дедушка долго стоял у стены, в которой исчезла одна из настенных печей — с духовкой, в которой жарились сухарики для его любимого чая и, шипя, подрумянивались ярко оранжевые половинки тыквы. “Разве можно разрушать очаг в доме?” Вопрос, заданный в пустоту, прозвучал горько.
Отдельного разговора заслуживает работа по “облагораживанию” мастерской. На ведущую к ней лестницу раньше выходило высокое окно, смотрящее в сад. Так как окно смотрело на запад, то освещение на закате было особенным. Дедушка мечтал, что когда-нибудь, если будут деньги, он сделает здесь витраж. Теперь окно замуровали. А оставшаяся темная выемка была похожа на дыру от вытекшего глаза.
Мастерскую спасли развешанные картины. Никогда не приходившим сюда раньше, вообще казалось, что все прекрасно.
Но исчезли незамысловатые шкафчики, которые были расположены во всю длину стены под “фонарем”. Здесь дедушка хранил кисти и бумагу, карандаши и альбомы, здесь же были все виды красок — акварель, темпера, масло. До последнего сохранились голубоватые картонные ящички с тюбиками масляных красок из Франции. Вместо этих шкафчиков и тех, которые были сделаны в стенной нише для крупных предметов (мольбертов, холстов в рулонах разных размеров и большого количества подрамников), появилась та же мебель с фабрики.
До реконструкции кое-где на стенах дедушка развесил незамысловатые композиции из колосьев пшеницы. Может, как память о том, что его предки работали на земле и выращивали хлеб. Композиции исчезли. Надо полагать, они были восприняты как объект, собирающий слишком много пыли.
Но особенно обидно было за старый пол. Этот дощатый, покрытый бордовой масляной краской пол, был особенным. Дедушка годами напластывал на нем красочные пятна. Иногда это были остатки красок, соскобленные мастихином с палитры. Тем же мастихином он размазывал их по полу, заполняя образовавшиеся со временем щели. Когда работа над портретом или натюрмортом бывала завершена и он был явно доволен результатом, в нем просыпалось озорство — с лукавой улыбкой он демонстративно резко, как бы ставя точку, запечатлевал последний мазок на полу. И объяснял: “Вот теперь все!”
Этот уникальный пол был уничтожен и заменен лакированным паркетом.
Ему, неожиданно вернувшемуся в свою мастерскую, дали понять: “Ну что же, так и быть — продолжай рисовать. А вот дурные привычки придется оставить. И больше, Варпет, не пачкай паркет!”
Прошло чуть больше четверти века. Арарат “закрыли”. Виноградник уничтожили. Выходить на балкон и каждый раз испытывать чувство горечи? Наверно, лучше забыть, что там чудом сохранился сам балкон.
Папины друзья пытались утешить дедушку: “Мартирос Сергеевич, не переживайте. С нашего балкона Арарат виден прекрасно. Мы будем Вас часто приглашать”. Но после пары визитов в Дом композиторов, с балконов которого действительно открывалась прекрасная панорама, стало ясно, что практиковать хождение “в гости к Арарату” становится тяжелым испытанием. Он сидел там, на балконе, в очень удобном кресле, укутанный теплым пледом и плакал. Сквозь слезы очертания горы расплывались и казалось, что она качается и парит...
На сумму от картин, которые Сарьян подарил государству за прижизненное благодеяние в виде дома-музея, сегодня на Западе можно открыть счет в швейцарском банке.
А тогда это было обставлено так, словно и сам художник, и все члены семьи должны были испытывать чувство бесконечной благодарности партии и правительству за то, насколько высоко оно оценило творчество мастера, построив его музей еще при жизни. Ведь в СССР даже после смерти не все великие удостаиваются такой высокой милости со стороны властей...


На снимках: церковь Зоравор из окна мастерской Мартироса Сарьяна; скромная трапеза Варпета; дом Сарьяна 50-е годы (холст, масло); портрет Катаринэ Сарьян кисти деда.

Подготовил


Карен Микаэлян
Новости
Арменпресс, Панорама, Арминфо, Новости-Армения, Regnum

Сегодня президент примет генсека ОБСЕ

 
Еще одна инновация МЦ “Эребуни”

 
Семья пятерняшек получит 3 млн драмов и квартиру в Мецаморе

 
У “Наследия” может появиться новый лидер?

 
Днем +28+30

 
Партия “Еркир Цирани” возьмет мандаты в Совете старейшин Еревана

 
Эдуард Шармазанов, ссылаясь на Нжде, призвал богачей раскрыть кошельки

 
На стадионе бомбы не оказалось

 
Рейсы в Барселону стартуют с 12 июля

 
Московский ураган за час убил несколько человек

Падавшие деревья калечили москвичей и перекрывали дороги

 
Три члена фракции “Царукян” сложили свои полномочия

 
Страны и нравы

За курение на борту британцу вдвое «накрутили» срок

 
Каннскому кинофестивалю Серж Аведикян предпочел ереванскую “Аврору”

 
Отец и сын Азнавуры в Ереване

 
Forbes посчитал доходы мега-звезд футбола

 
Тимати пообещал, что в Ереване будет жарко

 
Константин Хабенский: “Можно стать героем, просто помогая кому-то”

 
Reuters, BBC, российские СМИ

Джамала защитила снявшего штаны на “Евровидении” пранкера

 
Жена Мартиросяна – звезда соцсетей и женщина с хорошим юмором